Читать книгу - "Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба - Лев Ханин"

на зеленую травку. Кузены улыбались и даже чуть подпрыгивали, почти как в детстве, в ожидании встречи с родней. Из их братства осознанно выпадал только Вася. Угриневский деревянный дом был скромен, но добротен. Вышитые занавески (упорно вышивала Оля, она всегда была с пяльцами и вышивала даже ковры), образа с лампадами, хорошо настроенное пианино. Коля сразу сел за него и стал жадно наяривать гаммы Черни.

– Смотри-ка, не узнать Николя, давно ли сопротивлялся гаммам? – громко произнесла мама, когда все стали усаживаться вокруг самовара.

– Мама, это было очень давно. Того, меня прежнего, уже давно нет, – заметил из-за ширмы, продолжая играть, Николя.

– Нам в Петрограде пришлось обменять пианино на муку. Мы совсем опухали с голоду, а мука оказалась с жуками, – словно оправдываясь, пояснила мама.

– Как бы нам не пришлось это фортепьяно тоже на что-то съедобное менять, нас же пятеро все-таки, – робко заметила дядина жена Ефросинья.

Коля почувствовал опять невероятную усталость, чуткая бабушка это заметила и сказала тете Фросе:

– Тут среди нас есть раненные вражьей пулей. Может, прикажешь парня уложить где-нить?

Колю быстро уложили на топчане во флигельке. Хорошо, что он вроде теперь не заразен, иначе бы не поехал в гости. Сил идти по ягоды у него не было. Разбрелись по лесу все, кроме Оли, которая не спускала с Коленьки восторженных глаз, то отпаивая его какими-то травами, то прикладывая марлю на лоб. Пришли с полными корзинами часа через три, варенье решили не варить, а съесть витамины живьем. Вечером сыграли под лампой в лото и порассматривали семейные фото. Коле отдали лишнюю сепию с него самого, датированную 1917 годом. При взгляде на это фото Колю охватило странное сочетание нежного счастья и дикой тревоги. В ушах опять зазвучали гаммы Черни, перебиваемые сверчками со двора. Он хотел спать, но заснуть не мог. Невысокий, яркий, очень привлекательный мужчина возраста его отца, но в начальственной шинели, с не вполне правильными и не совсем обычными для русского глаза чертами лица, почему-то пошел к Коле. В руках солдатская папироса. Зачем ему она? Это портит весь его образ.

«При дочках курил, да, при Алеше – нет, никогда», – словно извиняясь, пояснил зачем-то он.

Кто это? Да разве я мог забыть Его? Коля даже привстал с топчана. Волосы словно поползли по его голове и стали подниматься. Он весь задрожал.

– Меня нет, – сказал Николай Второй. – Меня не стало, когда твой дедушка еще крепко спал. Ночью. Ты не спал. После температуры долго не спят. Ты выздоравливаешь, ты путаешь день с ночью. Нас всех расстреляли. Моих детей, супругу, даже врача, собаку и повара.

– Как расстреляли? Почему? – Коля похолодел.

– Не почему, а зачем.

Глава шестая

Париж, весна 1934 г.

Старик Щербинский почел своим долгом приволочь, словно на буксире, опьяневшего Лесового в свою скромную квартирку рядом с Булонским лесом. Дочь Клод не спала, она только что с трудом угомонила в сон малышей. Всего 24 года, а уже трое детей. За два года трое детей: сначала мальчики-близнецы, потом девочка. Как выстрелила. То ли брошена, то ли не брошена своим небедным муженьком, который вечно в аферах как в шелках, последняя его гастроль – это прохвост Стависский. Удивительно, что уцелел. Уверяет, что не имел к Стависскому никакого отношения.

Наутро Лесовой проснулся от лекторского голоса старика, приплясывающего в каком-то ужасном смокинге перед зеркалом. Старик так выразительно махал длинными руками, что задел даже дешевый абажур, тот посыпался.

«Одну из первых и плодотворных теорий развития общества в мировой социологии создал, так сказать, Эмиль Дюркгейм, годы жизни 1856–1918. В своей книге „О разделении общественного труда“ он выразил, так сказать, идею о том, что общество движется от механической солидарности к органической».

На слове «органической» Лесовой окончательно проснулся, прокашлялся и сказал: «Если бы! Как раз все наоборот. При капитализме солидарности вообще не будет, ни органической, ни неорганической. Страшное дело».

– Проснулись, Дмитрий! Как я рад. А может быть, хотели еще поспать. Я тут со своими лекциями и воображаемыми студиозами. Мне это необходимо. Знаете ли, как балерине, которой в старости, на подагрических ногах, а надобно каждый день к станку перед зеркалом.

Старик снова неловко взмахнул рукой, как указкой, и рассеянно улыбнулся в зеркало.

«Вот урод, – подумал Лесовой. – Какой же красавицей надо было быть его жене, чтобы сфабриковать такого красавца-сына в постели с этим крокодилом и уравновесить банальность его лица. Правда, его жена тоже особой уравновешенностью, видимо, не отличалась. И папа с приветом, и сын с приветом. Болен русский народ, серьезно болен. Один из РКПбистов, Каменев, временно инкогнито вернулся на родину через Финляндский вокзал и так прямо и доложил потом в „Петрограде“: весь тамошний народ там безнадежно болен. Ему, правда, какой-то меньшевичок, контрик, на ходу бросил: „Да вы и убивцы народа, сами довели“, – а потом на всякий случай покинул собрание…»

– Чайку, стало быть? – любезно предложил старик. – Да и поговорить не мешало бы. Вы мне нравитесь, хотел бы с вами встретиться, да хоть снова в «Петрограде».

Лесовой вспомнил, что эту уловку «Вы мне нравитесь» он еще вчера днем сам употребил.

– Я опаздываю на поезд, – сухо отрезал Лесовой.

«Старик явно хотел рассказать о том парне с фотопортрета, но не дождется. За этим просматривается какая-то провокация, поэтому лучше проигнорировать. Никаких контактов, никаких разговоров! Даже не надо благодарить за постой. Скорее бы с глаз его долой и забыть эту подлую семейку».

– Вы в следующий раз можете на меня рассчитывать, на приют у меня здесь, – растерянно залопотал старик, несколько удивляясь грубому равнодушию гостя.

Лесовой закинул за плечо холщовый старый мешок, кивнул старику и предпочел смыться через внутренний дворик, где в песочницах играли дети, а чинные бонны на скамеечках неторопливо перекидывались словами, поглядывая за детьми. Одна бонна в бархатном чепце показалась ему до боли знакомой. Чепец смотрелся нелепо, это в Питере так модно было ходить в 1917 году. Пока чепцы не стали менять на муку.

«Она знакома именно до боли, эта бонна. Это самая сильная любовь моей жизни. Неужели она здесь? Этого не может быть. И не пошла бы она в услужение никому. Она давно затерялась где-то на просторах Российской постимперии – Директории. Не исключено, что в тюрьме. Ее могли засадить как жену большевика. И все-таки это она. Ее изгиб шеи, капризные красивые губы. Не очень густые, но аккуратные, как у Жизели в балете, волосы. Не такая красивая, как ее братовья. Но „душа тобой уязвлена…“