Читать книгу - "Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба - Лев Ханин"

Стоп, фамилия ведь та же. Они же Щербинские. Значит, старик – отец этого сумасшедшего и еще и моей Юли. Ну да, он мне об этом и говорил в „Петрограде“. Возвратиться снова к нему и спросить про Юлю? Почему я так плохо соображаю?»

Вместо квартиры Щербинского ноги сами повернули по направлению к старомодной бонне. Но она оказалась довольно молодой девахой, которая вопросительно-тревожно, опасливо вздрогнув, посмотрела на Лесового. Лет двадцать – двадцать пять, Юля не может так молодо выглядеть, даже если у нее шизофрения. Юле сорок с хвостом.

– Юля, ты? – на всякий случай тихо спросил и протянул к ней руку Лесовой.

На ее молодых упругих коленях, которые словно просвечивали через плотную драповую юбку, лежал игрушечный пистолет. Лесовому показалось, что он уже сошел с ума.

– Je ne comprends pas le russe. Quant à Julie, elle n’est pas là, – спокойно ответила девица, не мигая рассматривая Лесового.

Нахальные глаза вчерашнего сумасшедшего, почти смеясь, смотрели на него и жестоко буравили. Он хотел спросить, а где собственно Юля, но язык его не послушался. Он словно прирос к небу и заледенел.

«Надо бежать. Бечь людей, бечь людей, как справедливо говорил твой братик вчера, Юля. А я много бы отдал, чтобы снова увидеть тебя. И всю вашу подлую семейку. Весь ваш дурдом, всю вашу палату номер шесть, где и мне найдется место. Но почему-то не нашлось…»

Глава седьмая

Лето 1918 г. Бийск

Оля развернула бархатный старый альбом, который уже несколько лет вела, как водится, секретно. Последнее наклеенное фото с вензелями принадлежало Мите Кузьмину, который жил тут неподалеку и в свое время ходил с ее братьями в одну гимназию. Митя отказался писать ей в альбом, ишь каков гордец. Оля с присущим ей спокойствием опытной рукодельницы сделала запись под Митиным фото сама, из Брюсова. А рядом приклеила сваренным крахмалом фото Николеньки. Стала рассуждать: теперь я люблю Колю. Пусть он кузен. Не детей же нам крестить. У меня будет долгая и свободная от условностей любовь к нему. Его невозможно не любить, Колю, Колюнчика, Николя. Она слегка прикоснулась губами к фото. На отдаленной опушке леса, там, где на песчаной земле росли кривые южные сосны, завезенные до войны сюда из Узбекистана, прогремели выстрелы. Оля даже не вздрогнула. Она рылась в своей записной книжке. «Есть ласка, святая, как сказка, И есть в ней нездешняя власть». Опять Брюсов, только другое четверостишие. Ласка бы не помешала, думала она. Я бы не отказалась. Интересно, как Он целуется.

Мертвенно-бледный, Он резко подошел к двери гостиной, где колдовала Оля. Постучался и быстро возник перед ее глазами.

– Я выздоровел, – вместо приветствия сказал он куда-то в сторону, будто не замечая Оли. – Мне пора действовать.

– Какое ж вам выздоровел! У тебя температура, надо смерить, – Оля слегка растерялась, но потом быстро взяла себя в руки и медленно закрыла альбом.

– Температура вовсе теперь не важна, – почти прошептал Коля. – Слушай меня внимательно. Все еще спят?

– Ну, допустим, – с ожиданием близкого счастья рассматривая Николя, уклончиво произнесла Оля. Она с восторгом смотрела на его губы.

– Тогда я скажу пока тебе. Царя нет! Мы теперь без царя. Его убили.

– Не может быть! Кто тебе сказал? У нас не было гостей. А бумагу об отречении все читали.

– Он сам сказал, мне! Насчет этой бумаги тоже большие сомнения. Там нет подписи его руки.

Оля на секунду смутилась, пожала худыми плечами.

– Я не поняла, кто тебе сказал? Газеты только на вокзале иногда можно купить.

– Этого еще не может быть в газетах. Ну как тебе объяснить? У меня свойство такое есть: я вижу на расстоянии.

– А ты предсказываешь?

– Только иногда. В основном я вижу на расстоянии. На огромном расстоянии. До Екатеринбурга сколько километров? Он пришел ко мне сейчас.

– Уже убитый?

– Да. – Коля почти по-детски стал тереть глаза. – Но как живой. Такое где-то описано, такое бывает. Редко. Знаешь, такой священник есть – Войно-Ясенецкий. Он такие случаи в брошюре описывал. Как доказательство бессмертия души.

Глава восьмая

Шалон-сюр-Сен, весна 1934 г.

Невыспавшийся, с хорошего перепоя, на дрожащих ногах и, как всегда, ругая себя за слабоволие, Лесовой шел по окраине города с вокзальчика. Из большой кухни многокомнатной общей квартиры, где жила Лиза со своим сыном Илюшей – уже сложившимся мелким коммерсантом, доносились запахи жаренной с мягким луком рыбы. Лиза радушно накормила Лесового рыбой с рисом и креветками и принялась играть на скрипке. Илюша откуда-то появился из дальних комнат (половина комнат принадлежала именно Илюше, он довольно успешно торговал недвижимостью, надеясь выкупить вторую половину квартиры, пети-а пети, как говорили французы), взял вторую скрипку, точнее альт, и стал подыгрывать матери. Лесового поразил выбор ими мелодии. Это была «Сарабанда» Генделя. Потрясающего драматизма мелодия. Словно по заказу. Он опять вспомнил Юлю. Они сидели на набережной в Стамбуле в кофейне. Хлебцы и кофе у турков были великолепные, а вот мелодии подкачали. Слишком заунывные. Хозяева кофейни запускали в очередной раз нудный граммофон. В кофейню неожиданно вошел старик с молодой женщиной, оба еврейской национальности, положили на стол скрипки. Они были слегка знакомы Лесовому, обычно они играли рядом с армянской церковью с кружкой у ног для монеток. Кто-то попросил их сыграть. Они дружно встали с креслиц, вышли из-за стола и, нисколько не ломаясь, принялись играть эту мелодию. Лесовой был в восторге. Попросил сыграть на бис. Они играли с удовольствием, поскольку нашлись ценители. Те стали бросать монетки на стол.

– Юля, кто это? – спросил Лесовой. Они только что помирились после очередного глупого скандала.

– Если ты спрашиваешь про композитора, то это Гендель. Он и немецкий, и английский композитор, – голосом папочки-лектора холодно ответила Юля. Но надо отдать ей должное, она никогда не дулась и не молчала. Что ей не нравилось, она сразу формулировала.

– А какая вещь? – не унимался Лесовой. Юля немножко удивлялась, откуда такой интерес, обычно Лесовой был глух к культуре.

– Вещь? «Сарабанда». Кажется, это испанский танец.

Они вдруг встали, вышли на середину площадки и принялись по-детски, неуверенно, но с душой, отплясывать неведомый испанский танец. Он словно символизировал их страдания, их унижения на чужедальней стороне. У Юли было врожденное изящество и чувство ритма. Лесовой был не прочь, чтобы Юля танцевала по кафешкам, но она отнекивалась. Говорила, что турки пристают. И вот теперь, слушая Лизу с Ильей, он не мог понять, как Генделю удалось отгадать то, что будет с этим