Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

концах города. Взяли шестьдесят горожан, и завтра начнут вешать. Эта провинция будет прекрасным примером для других, она научит их уважать губернаторов и губернаторш и не бросать камней в их огород[313].

Мадам де Тарент была вчера в этом лесу в прекрасную погоду; ни о комнатах, ни об ужине не могло быть и речи. Она въехала через заставу и вернулась тем же путем».

В другом письме она пишет:

«Ты забавно говоришь о наших несчастиях; у нас теперь уже не колесуют столько: лишь одного в восемь дней, ради удовлетворения правосудия. Правда, что теперь виселица мне кажется освежающим средством. С тех пор, как я живу в этих краях, у меня совершенно изменился взгляд на правосудие. Ваши каторжники мне кажутся обществом честных людей, уединившихся от мира, чтобы вести приятную жизнь».

Было бы неверно считать мадам де Севинье, которой принадлежат эти строки, эгоистической или жестокой личностью: она страстно любила своих детей и выказывала сильное сочувствие к несчастьям друзей. Из ее переписки мы узнаем, что и со своими вассалами, и слугами она обращалась кротко и мягко. Но мадам де Севинье не могла четко понять, что значит страдание, если его испытывает не дворянин.

В наше время самый жестокий человек в своем письме к человеку самому бесчувственному не решился бы хладнокровно рассказать такую жестокую историю. И если бы даже ему позволило это сделать собственное бессердечие, то запретила бы общественная нравственность нации.

Почему это происходит? Развита ли у нас чувствительность сильнее, чем у наших отцов? Я не думаю этого, но несомненно, она имеет большую сферу применения.

Когда классы почти равны между собой и все люди одинаково чувствуют и мыслят, то каждый из них может понять чувство другого; ему достаточно для этого бросить беглый взгляд на самого себя. Поэтому нет таких бедствий, какие он не мог бы легко представить и о размерах которых не говорило бы ему тайное внутреннее чувство. Все равно, идет ли речь об иностранце, или враге, – в своем воображении он сразу ставит себя на их место. Он сам страдает в то время, как видит мучения себе подобных.

В демократические века люди редко жертвуют собой для других, но они выказывают общее участие ко всем членам человеческого рода. Они никогда не сделают ненужного зла, напротив, если могут облегчить страдания ближнего без особого вреда для себя, то охотно делают это. Они не бескорыстны, но кротки. Хотя американцы возвели, так сказать, эгоизм в общественную и философскую теорию, но они не оказываются вследствие этого менее способными к состраданию.

Нет такой страны, где бы уголовный суд был более снисходителен, чем в Соединенных Штатах. В то время, как англичане еще до сих пор заботливо охраняют в своих уголовных законах кровавые остатки Средних веков, американцы почти изгнали из своих кодексов смертную казнь.

Я думаю, что Америка – единственная страна в мире, где вот уже сорок лет, как не был лишен жизни ни один гражданин за политическое преступление.

Способ обращения с рабами лучше всего доказывает, что эта особенная, свойственная американцам мягкость является следствием их общественного строя.

Может, не найдется европейской колонии в Новом Свете, где бы физические условия существования черных рабов были менее тяжелыми, чем в Соединенных Штатах; однако рабы еще испытывают там самые ужасные бедствия и подвергаются жестоким наказаниям.

Нетрудно заметить, что судьба этих несчастных нисколько не внушает к себе сострадания их господам, они смотрят на рабство не только как на факт выгодный для них, но и как на зло, не трогающее. Таким образом, тот же самый человек, который выказывает столько гуманного чувства к ближним, когда они равны ему, делается совершенно безразличным, когда это равенство не существует. Итак, указанную мягкость следует приписать более равенству, чем цивилизации и просвещению.

То, что я говорил об отдельных людях, можно приложить и к целому народу.

Когда каждая нация управляется собственными мнениями, верованиями, законами, вырабатывает свой особенный быт, тогда она видит в себе олицетворение всего человечества и чувствует сострадание только к собственным несчастьям. Если между двумя такими народами вспыхнет война, то она не может не вестись с большой жестокостью.

Римляне в эпоху своего высшего просвещения умерщвляли неприятельских полководцев, предварительно проведя их за триумфальной колесницей, они отдавали своих пленников на растерзание зверей для забавы народа. Цицерон, испускающий такие стоны при мысли о гражданине, распятом на кресте, не видит ничего предосудительного в этом ужасном злоупотреблении победой. Ясно, что в его глазах чужестранец не принадлежит к тому же человеческому роду, что и римлянин.

Напротив, по мере того, как народы становятся более сходными, они оказываются взаимно более сострадательными к бедствиям других народов; международное право, таким образом, смягчается.

Глава II

Как демократия вносит простоту и свободу в обыденные отношения американцев

Демократия не создает тесной связи между людьми, но способствует развитию свободы и простоты в их взаимоотношениях.

Возьмем двух англичан, случайно встречающихся в далекой стране; они окружены иностранцами, с языком и нравами которых едва знакомы.

Сначала они с любопытством и со скрытым беспокойством будут смотреть друг на друга, затем расходятся, а если вступают в разговор, то стараются держаться холодно и рассеянно; разговор их касается каких-то мелочей.

Между ними, однако, нет никакой вражды, они впервые видятся и оба считают друг друга людьми вполне приличными. Почему же они так старательно избегают один другого? Чтобы это понять, надо вернуться в Англию.

Когда общественное положение человека определяется рождением, независимо от его богатства, тогда каждый твердо знает ступень, занимаемую им на социальной лестнице. Он не стремится встать выше и не боится спуститься. При такой организации общества члены различных классов имеют мало отношений друг с другом. Но когда их сведет случай, они знакомятся охотно, желая и не боясь возможности смешения. Хотя их отношения не основаны на равенстве, тем не менее они непринужденны.

Когда родовую аристократию заменяет денежная, то получается нечто иное.

Правда, существуют еще многие весьма значительные привилегии, но возможность получить их открыта для всех, вследствие чего обладающие ими находятся в постоянном страхе: они боятся лишиться их или разделить их с другими; те же, у кого этих привилегий еще нет, всеми силами стараются завладеть ими, а если это невозможно, то хотя бы казаться имеющими их, что нередко удается. Поскольку общественное положение человека уже не имеет той устойчивости и определенности, которые давались рождением, а может изменяться до бесконечности, то хотя классы существуют по-прежнему, но не