Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

и многочисленных влияний, что невозможно предвидеть заранее всех будущих затруднений. Поскольку каждый, в большей или меньшей степени, принимает участие в промышленности, то достаточно ей ощутить малейший толчок, чтобы пошатнулись все частные состояния и поколебалось государство.

Мне кажется, что повторяющиеся промышленные кризисы – эндемическая болезнь у демократических народов нашего времени. Ее можно сделать менее опасной, но нельзя излечить, потому что она обусловлена не случайными обстоятельствами, а самым темпераментом этих народов.

Глава XX

Как из промышленности могла бы возникнуть аристократия

Я показал, каким образом демократия способствовала развитию промышленности и чрезмерному увеличению числа промышленников; теперь мы рассмотрим, как развитие промышленности, в свою очередь, могло бы косвенным путем привести к возникновению аристократии.

Известно, что чем активнее рабочий специализируется на производстве одной какой-нибудь части предмета, тем более выигрывает общая производительность труда в смысле легкости, быстроты и экономии.

Также понятно, что чем в больших размерах ведется какое-либо промышленное предприятие, чем более затрачено на него капитала, чем свободнее для него доступ к кредиту, тем дешевле становятся продукты производства.

Эти два закона замечены уже давно, но доказаны они лишь в наше время. Применение их теперь можно встретить уже во многих весьма важных областях промышленности, а вслед за ними и в менее значительных.

В сфере политики, я думаю, эти две новые аксиомы промышленной науки должны привлечь к себе серьезное внимание законодателя.

Когда рабочий занят производством исключительно одного какого-нибудь предмета, то он достигает наконец в этой работе изумительной ловкости, но в то же время он теряет общую способность применять свой ум к управлению работой. С каждым днем рабочий делается более опытным и менее изобретательным: в то время, как совершенствуется работник, понижается достоинство человека.

Чего можно ждать от человека, двадцать лет своей жизни употребившего на изготовление булавочных головок? На что после этого может быть у него направлена та могучая человеческая мысль, которая не раз заставляла волноваться мир, как не на отыскание лучших способов изготовления тех же булавочных головок!

Когда в таких условиях рабочий проведет большую часть своей жизни, то его мысль навсегда застывает на предмете его ежедневных трудов; тело приобретает определенные привычки, которых он уже не в силах изменить. То есть рабочий уже не принадлежит самому себе; он всецело во власти избранного им рода труда. Напрасно законы и обычаи стараются сломить окружающие этого человека преграды и открыть ему тысячи различных путей к благосостоянию; промышленная теория оказывается сильнее их. Она привязывает рабочего к какой-нибудь одной отрасли труда и часто даже к одному месту, которое он не может покинуть, отводит ему в обществе известное положение, и выйти из него он не в состоянии. Среди всеобщего движения она делает его неподвижным.

Чем более совершенное применение получает принцип разделения труда, тем слабее, ограниченнее и зависимее делается рабочий. Прогресс промышленности влечет за собой регресс рабочего. С другой стороны, по мере того, как становится очевидным, что произведения промышленности делаются лучше и дешевле, чем крупнее фабрика и значительнее капитал, во главе промышленных предприятий, вместо прежних слабосильных и малосведующих мастеров, начинают появляться люди богатые и образованные. Их привлекает сюда величина необходимых усилий и масштаб ожидаемых результатов.

Таким образом, промышленность, постоянно унижая класс рабочих, возвышает класс хозяев.

В то время как рабочий все более направляет свои умственные силы на изучение какой-нибудь одной частности, перед взором его хозяина ежедневно открываются обширные горизонты; его умственный кругозор расширяется в той же степени, в какой суживается кругозор рабочего. Скоро для последнего достаточно будет одной физической силы и не нужно умственной, первому же необходимо образование и опыт, чтобы пользоваться успехом. Первый все более уподобляется распорядителю огромного царства, второй низводится до степени животного.

Таким образом, хозяин и рабочий не имеют ничего общего между собой, и с каждым днем различие между ними увеличивается. Они соединены лишь так, как два крайних кольца длинной цепи. Каждый занимает назначенное ему место, с которого не сходит. Один находится в постоянной, тяжелой, неизбежной зависимости от другого, словно для того и рожден, чтобы повиноваться, а другой для того, чтобы повелевать.

Разве это не похоже на аристократию?

В то время как происходит уравнение сословий в нации, в ней быстро растет и широко распространяется потребность в произведениях промышленности; при этом дешевизна, делающая доступными эти произведения для среднего состояния, является одним из главных оснований успеха.

Таким образом, оказывается постоянно, что все более богатые и образованные люди посвящают свои богатства и знания промышленности, и, открывая крупные фабрики и строго проводя принцип разделения труда, спешат удовлетворять быстро нарастающие со всех сторон новые потребности.

Итак, в то время как главная масса нации демократизируется, обособленный класс промышленников делается более аристократическим. Люди приобретают все более сходства в массе населения, и все более различаются среди промышленного меньшинства; неравенство увеличивается в маленьком обществе в той же пропорции, как оно сглаживается в большом.

Восходя к самому источнику, мы увидим, что аристократия словно естественным образом возникает из самых недр демократии.

Но эта аристократия нисколько не похожа на существовавшие раньше.

Прежде всего мы замечаем, что она имеет дело лишь с промышленностью и даже только с определенными ее видами и является, таким образом, каким-то странным исключением, нарушающим целостность общественного строя.

Маленькие аристократические общества, созданные определенными видами промышленности среди современной многочисленной демократии, заключают в себе, подобно большим аристократическим обществам, несколько очень богатых людей и бедствующую массу. Эти бедные имеют мало средств вырваться из своего состояния и сделаться богатыми, богатые же часто превращаются в бедных или, реализовав полученную ими прибыль, прекращают свои операции. Итак, элементы, составляющие класс бедняков, остаются почти постоянными; напротив, класс богачей подвержен колебаниям и изменениям. Или вернее, у нас есть богачи, но не существует богатого класса, поскольку эти богачи не имеют общего духа и общей цели, не связаны общими преданиями и надеждами. Есть отдельные члены, но нет организма.

И не только не существует прочной связи между самими богачами, но ее нет также и между богатым и бедным.

Они не помещены один возле другого навсегда. Обоюдная выгода то сближает, то разъединяет их. Рабочий находится в зависимости от хозяина вообще, но не от известного хозяина. Эти два человека сходятся лишь на фабрике, вне ее они совершенно чужды друг другу. У них только одна точка соприкосновения: фабрикант требует от рабочего труда, а тот от него ждет заработной платы. Один не обязан покровительствовать, а другой – защищать; их не связывают прочно ни привычка, ни чувство долга.