Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

подчиненное положение, из которого не может выйти; рядом с ним стоит другой человек, занимающий высокое место, которого он не может лишиться. С одной стороны, невежество, бедность, вечное повиновение, с другой – слава, богатство, власть. Эти два положения всегда различны и постоянно близки, и связь их столько же прочна, как и они сами.

В подобной крайности слуга наконец перестает интересоваться своей судьбой, он отрекается от себя, он, так сказать, покидает себя или, скорее, всецело переходит в своего господина и в нем создает себе воображаемую личность. Он с удовольствием хвалится богатством тех, кто им повелевает, гордится их славой, восхищается их благородством и постоянно живет этим отраженным величием, какому он часто придает больше значения, чем те, кто сам действительно и вполне обладает им.

Есть нечто трогательное и вместе с тем нелепое в этом странном смешении двух существований.

Страсти, волнующие господина, проникнув в душу слуги, изменяются в своей величине соответственно занимаемому ими месту: они суживаются и становятся более низменными. Гордость господина превращается у слуг в детское тщеславие и смешную притязательность. Слуги вельможи бывают обычно мелочно требовательны относительно знаков почтения, на какие они имеют право, и более его самого дорожат его преимуществами.

В наше время еще можно изредка встретить старых аристократических слуг, переживших свою расу, но скоро и они исчезнут вместе с ней.

В Соединенных Штатах я не встречал ничего подобного. Американцу не только не знаком такой человек, но ему лишь с большим трудом можно внушить самое понятие о его существовании. Для него он так же не понятен, как для нас римский раб или средневековый крепостной. На самом деле происхождение этих людей, хотя в различной степени, есть следствие одной причины. Они уже далеки от нас и быстро исчезают во мраке прошлого, вместе с общественным строем, вызвавшим их к жизни.

Равенство состояний делает из слуги и господина новые существа и устанавливает между ними взаимные отношения.

Когда все состояния почти уравнены, то люди постоянно меняют свое положение; класс слуг и господ еще существует, но они не состоят уже неизменно из одних и тех же лиц, а тем более из одних и тех же семей. Ни власть, ни повиновение не сохраняют теперь постоянства.

Не составляя более замкнутого класса, слуги не имеют уже своих, исключительно им принадлежащих обычаев, предрассудков и нравов. У них нет особенного, свойственного им оборота в мыслях или в чувствах, нет сословных достоинств и недостатков, напротив, они разделяют образование, идеи, чувства, добродетели и пороки своих современников, они честны или бесчестны, как и их господа.

Условия существования так же одинаковы среди слуг, как и среди господ.

Поскольку среди класса прислуги не существует определенных степеней и неподвижной иерархии, то у них нельзя встретить той низости и того величия, какие замечались среди аристократии слуг, как и среди всякой аристократии.

Я никогда не встречал в Соединенных Штатах ничего такого, что могло бы вызвать во мне воспоминание об идеальном слуге, память о котором еще живет в Европе, но в то же время я не видел и типа лакея. Всякие следы существования того и другого там исчезли.

В демократиях слуги не только равны между собой, но, можно сказать, что в определенном смысле они равны даже своим господам.

Это последнее замечание, чтобы быть вполне понятным, требует объяснения.

Часто слуга может сделаться господином, и он стремится к этому, значит, слуга такой же человек, как и господин.

На каком же основании первый имеет право приказывать, и что заставляет второго повиноваться? На основании временного договора, вытекающего из свободной воли двух лиц. По существу, один не ниже другого, он делается таким лишь временно, в силу договора. В пределах этого договора один из них – слуга, другой – господин, вне его это два гражданина, два человека.

Я прошу читателя заметить, что подобное понимание своего положения существует не у одних слуг, такого же взгляда держатся и господа; точные границы приказания и повиновения строго определены в уме как одних, так и других.

Когда большинство граждан уже давно живет в условиях почти сходных и когда равенство есть факт старинный и всеми признанный, тогда общественное мнение, на которое никогда не влияют исключения, намечает известные границы для общественного положения человека, выше или ниже которых никто не может оставаться долгое время.

Тщетно богатство и бедность, право приказывать и обязанность повиноваться создают иногда огромные расстояния между этими людьми; общественное мнение, основываясь на обычном порядке вещей, приближает их всех к одному уровню и, вопреки действительному неравенству их положений, создает между ними воображаемое равенство.

Это всемогущее общественное мнение проникает даже в душу тех, для кого было бы выгодно не подчиняться его требованиям. Оно в одно и то же время смягчает их нравы и подчиняет себе их волю.

В глубине души ни слуга, ни господин не видят между собой особой разницы, и их не волнует ни страх, ни надежда, что она когда-нибудь появится. Поэтому в их отношениях нельзя заметить ни презрения, ни гнева, ни униженной покорности, ни надменного обращения.

Господин видит единственное основание своей власти в договоре, в нем же и слуга видит единственный источник своего повиновения. У них не возникает споров об их взаимном положении, но каждый ясно понимает свое и держится за него.

В наших армиях солдаты набираются почти из тех же самых классов, что и офицеры, и могут достигать тех же должностей. Вне строя солдат считает себя равным начальнику, и он является таким на самом деле; но под знаменем он повинуется без всяких возражений; и повиновение не делается менее легким, скорым и отчетливым оттого, что оно добровольно и имеет определенные границы.

Этот пример дает понятие об отношениях слуги и господина в демократических обществах.

Было бы неправильно думать, чтобы между этими людьми могла когда-нибудь возникнуть такая горячая и глубокая привязанность, какая порой замечается среди аристократических слуг, а тем более нельзя здесь встретить блестящих подвигов самоотречения.

В аристократиях слуга и господин видятся редко и часто разговаривают только через посредников, но, несмотря на это, между ними существует крепкая связь.

У народов демократических слуга и господин очень близки между собой, физически они постоянно соприкасаются, но в душе чужды друг другу; у них есть общие занятия, однако почти нет общих интересов.

У этих народов слуга всегда смотрит на свое пребывание в доме господина как на временное, он не знает его предков и не увидит потомков; ничто не обеспечивает продолжительности их связи. Для