Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

то, что условия полемики вынудили его раздробить на несколько статей. Мы сможем лишь подкрепить его утверждения, представив несколько неопубликованных документов, которые мы извлекли из пыли судебных архивов, где вот уже семьдесят лет покоится объемистое делопроизводство, завершившееся кровавым жертвоприношением 5 флореаля II года.

Мы не будем возвращаться ни ко взятию Вердена (2 сентября 1792 года), ни к повторному занятию этой крепости (14 октября того же года). Мы говорили об этом в книге XV, в конце § XIII, и в книге XVI, в конце § V этого тома; поэтому мы возобновим наш рассказ на следующий же день после этого последнего события.

Заботами представителей народа была образована комиссия, чтобы — таковы выражения постановления о назначении — разыскивать врагов Революции и Республики. Большое число лиц, известных своими роялистскими убеждениями, было брошено в тюрьму, и всем добрым гражданам было предложено посредством афиш и барабанного боя доносить на авторов, пособников и соучастников преступлений, совершенных против государства.

Председателем этой комиссии был Соммелье, бывший монах-расстрига, тогда викарий конституционного епископа; став вскоре после этого прокурором-синдиком дистрикта Верден, он подвергся преследованию за растраты и был вынужден бежать. Секретарем был некто Маден, законник самого низкого пошиба, чье письмо, приводимое далее, раскроет нам его слог и характер. Прочими членами были: Нёкур, шляпный торговец; Пуантюрье, преподаватель; Але, преподаватель математики; Лекок, стряпчий; Тьери, преподаватель; Дофен, Меттри-сын, Морле, Симон Понс, Бювинье-младший, чьи занятия нам неизвестны[160].

Многочисленные свидетели предстали перед комиссией; многие из них исповедовали убеждения, которые не могли быть заподозрены, поскольку председатель заклинал их именем Республики, к которой, как было известно, они были привязаны, говорить всю правду. Допрос свидетелей, как и арестованных, вращался в значительной части вокруг: 1° приветствия, которое, как говорили, было обращено к прусскому королю при его вступлении в Верден и текст которого был помещен в «Монитёре» от 5 октября предшествующего года; 2° бала, который, как утверждали, был дан офицерам вторгшейся армии; 3° депутации, состоявшей из девушек, принадлежавших к первым семействам Вердена и, как говорили, отправившейся процессией в лагерь поздравить короля Вильгельма[161].

Ни один свидетель не смог указать, кто составил или произнес приветствие, которое чья-то услужливая рука отправила в «Монитёр». Никто не мог сказать, ни когда, ни где был дан мнимый бал. Что касается факта, относящегося к процессии девушек, одетых в белое и украшенных праздничными нарядами, то он был совершенно искажен. Следствие установило, что многие лица ходили в лагерь разными группами и в разные дни, но что прусский король не принимал никакой официальной депутации, что он говорил лишь с одной дамой, по имени госпожа Бонвиллер-Катуар. Та признала, что прусский монарх спросил ее, есть ли в Вердене театр, и что она ответила отрицательно; этим и ограничился весь разговор. Дамой Монго де ла Ланс было признано, что ею была куплена корзина драже, доставленная в лагерь с намерением поднести ее прусскому королю или его офицерам, но что это намерение даже не было приведено в исполнение. Наконец, девицы

[159]: Красноречивые страницы, которыми г-н Кювилье-Флёри отомстил за память верденских девушек, находятся во втором томе его «Политических и революционных портретов».

[160]: Постановление называет имена еще двух лиц, Коллиньона и Сово, но они не встречаются ни в одном из официальных протоколов, которые были у нас в руках; зато мы нашли в этих протоколах имена господ Лессена и Девентьюрье, которые, вероятно, заменили Коллиньона и Сово, отсутствовавших или не принявших назначения.

[161]: Примечательный факт: жители Лонгви, более счастливые, чем жители Вердена, не подверглись никакому преследованию за отправку или вручение адреса прусскому королю. И это при том, что существование верденского адреса доказывалось исключительно его помещением в «Монитёре», без даты, без подписей, без каких-либо подробностей; адрес же Лонгви имел, напротив, все признаки подлинности, поскольку находился в числе официальных документов, отправленных Конвенту сразу после отступления неприятеля. (Мы приводим этот документ в примечании VII этого тома.)

Как мы говорили на стр. 129 тома III, получив известие о взятии Лонгви, Законодательное собрание декретировало, что все дома сдавшегося или выданного города будут, как только он вернется под власть нации, разрушены и срыты, за исключением общественных зданий; что все жители, объявленные бесчестными и предателями, будут навсегда недостойны пользоваться правами французских граждан и т. д. Конвент совершенно забыл исполнить этот декрет; дома остались стоять, жители легко вернули свои гражданские права, ни один не был предан военному суду, ни один не был казнен.

Верден не был предметом подобной анафемы, никакого особого закона против его жителей издано не было. Тем не менее, как мы рассказываем на следующих страницах, Конвент оказался по отношению к верденцам, считавшимся сообщниками захватчиков, столь же неумолимым, сколь снисходительным он был к гражданам Лонгви. Такая пристрастность удивляет тем более, что она не находит объяснения. Тщетно мы искали ее причины; без сомнения, их не было. У мести свои случайности.

Ватрен, юные и трогательные сироты, признали, что передали сумму в четыре тысячи ливров старому другу их семьи, г-ну де Родесу, бывшему председателю Мецского парламента, который вернулся вместе с эмигрантами и находился в величайшей нужде.

Все следственное производство было отправлено в Париж в Комитет общей безопасности, и 7 января 1793 года Кавеньяк, докладчик этого комитета, зачитал длинный доклад, в котором он сам констатировал невозможность обороны Вердена, крепости разрушенной и едва пригодной для обороны, заявлял, что жители этого города не проявили недостоинства перед отечеством, и тем не менее заключал: 1° к преданию суду Нейона, коменданта крепости, и нескольких других проживавших там офицеров; национальных жандармов, продолжавших свою службу во время оккупации пруссаками; бывшего епископа Дено и некоторого числа священников, которые по его просьбе и по просьбе конституционных властей вновь приняли свои церковные обязанности; 2° к передаче в уголовный трибунал Мёзы лиц, которые собрались толпой у здания Коммуны, чтобы торопить капитуляцию, и женщин, которые ходили в лагерь обращаться с речами к прусскому королю и подносить ему дары.

Относительно этих последних докладчик выражался так:

До сих пор женский пол в целом открыто оскорблял свободу. Взятие Лонгви