Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

только что вошли, а он из него уходил. Ушёл он в зал, к столу «Ладьи». Кирилл закрыл папку.

— Надеюсь, без обид, Максим, — сказал напоследок Кирилл.

— Какие обиды, Кирилл Андреевич? — улыбнулся я. — Ваша корпоративная политика мне даже нравится. Особенно та часть, где вы обязуетесь оплачивать лечение Зули, даже если сократите Гришу. Вот её и придерживайтесь.

Кирилл промолчал и ушёл к своему столу. В очереди кто-то присвистнул, кто-то оглянулся ему вслед: за десять минут трое бывших подрядчиков «Ладьи» записались к Дому быта, а в «Ладью» ушёл один Гриша.

Первый раз за этот месяц от меня ушёл свой. Ушёл честно и сказал мне это сам, первым, в глаза. Мне было горько, но обидно не было.

Посчитал я трезво. Трое новичков принесли Дому триста сорок годовых очков, а Гриша унёс девяносто — почти вчетверо меньше. Хорошего мастера никакими очками не заменишь, но переходы этой ночи Дом быта не ослабили: двести пятьдесят очков чистыми. Кирилл рассчитывал показать залу моё поражение, а сам помог всем увидеть, насколько сильнее стал наш Дом. А бланк, на котором Гриша в пятницу написал мне три адреса своих клиентов с бабкиными сундуками, так и лежал у меня во внутреннем кармане. Мастерская стоит, где стояла. Под крышей Дома быта теперь работает член «Ладьи», и это риск. Только ключи от подвала у Валентины Петровны, а Гриша годами чинит соседям обувь и против соседей работать не станет.

Хранительница уже приглашала следующего, а у меня в голове всё звучало её слово «члены». Через шапку Гриша и без всякого Дома десять лет ходил: Валентина Петровна считала его своим. А член Дома ходит через двери Дома сам, если пустит хозяин привратника. Гость ходит только при том, кто привёл, а на торгах молчит на галерее. Гостем привести сюда Петра Ильича Грачёва с Эльмаша я мог давно. Его тусклый ключ лежит у Хранительницы в ящике, среди ключей от умерших дверей. Его дверь, бывший приёмный ларёк у шлагбаума «Мотора», умерла в августе, когда оттуда увезли счёты, её привратника. Но в ту ночь у мёртвого стекла дед просил о другом: сказать у этого стола, что он приходил. Так просит не гость, а тот, кто хочет и дальше ходить сам. В четверг клубок вернул ему дорогу домой. Теперь я мог дать ему дорогу к своим.

— Жека, — позвал я. — Деда у сторожки «Мотора» помнишь? Которого ты в машине отогревал.

— Ну? — насторожился Жека.

— Сегодня в семь вечера едем к нему, — ответил я. — Позовём его в Дом.

* * *

В девять утра Лариса принимала у меня смену. Новостей у меня было две, и обе её касались.

— Жека с Серым и Ромычем теперь сдают вещи через наш прилавок, — сказал я, пока она пересчитывала кассу, и положил сверху тысячу. — Комиссия как со всех. Это за вчерашний чайник, с пяти тысяч.

— Это те, что у меня на крыльце сдатчиков перехватывали? — Лариса досчитала пачку до конца и только тогда подняла голову. — Раз с комиссией, пусть несут. Лучше к нам, чем мимо.

— И ещё, — продолжил я. — Одного деда с Эльмаша надо бы пускать ночью через твою витрину.

— Это которого весь Уралмаш по столбам искал? «Пропал человек»? — переспросила Лариса.

— Его самого, — подтвердил я. — Нашёлся.

Лариса помолчала над калькулятором.

— Мама бы пустила, — решила она. — А нам с него что?

— Экономия электричества, Лар, — ответил я. — Он первым делом просит свет погасить.

В семь вечера Жека довёз меня до «Мотора». Грачёв стоял у тёмного окна бывшего ларька возле шлагбаума, как стоит каждый вечер, хотя домой уже ходит сам — клубок ведёт. Над окном сквозь краску проступало «ПРИЁМ СТЕКЛОТАРЫ». Сторож у будки узнал меня и остался на месте.

— Добрый вечер, Пётр Ильич, — поздоровался я. — Пойдёмте к нам в Дом. Будете ходить на Аукцион сами, через витрину на Ильича: хозяйка пускает.

Сказал и замолчал. Решать было ему.

Принесёт ли он в Дом годовые очки, я не знал, и звал не ради них. Через этот ларёк весь Эльмаш годами сдавал бутылки и металлолом. Вход на Аукцион у деда был здесь, так что прилавок этот он, похоже, знал изнутри и видел всё, что люди выносили из сараев. И плашки он тоже видит.

Дед долго молчал, глядя в тёмное стекло ларька.

— А свет там гасят? — спросил он наконец.

— Сам погашу, — пообещал я.

— Пойду, — согласился Грачёв, не отводя глаз от стекла. — Сорок лет туда ходил. Пусть там знают, что я их не бросил.

Тут он заметил Жеку, который грел руки над капотом «девятки».

— Ты мне куртку давал, — вспомнил дед.

Жека покраснел так, что видно было даже под фонарём, и замахал руками.

— Да ладно, дед, чё там, — забормотал он.

— Жека за вами и заедет, — сказал я Грачёву. — В половине двенадцатого, сюда, к шлагбауму.

— Обратно-то кто его повезёт? — подал голос сторож.

— Я, — отозвался Жека. — До шлагбаума довезу, а оттуда он дорогу сам знает.

— Буду готов, — заверил Грачёв.

Без десяти двенадцать «Амфибия» снова сбилась, и я отпер магазин раньше, чем дед поднялся на крыльцо. Жека остался ждать в «девятке» с работающим мотором. Грачёв вошёл, оглядел полки с чужими вещами и встал поодаль от витрины.

Без пяти двенадцать я погасил лампу в витрине, не дожидаясь, пока дед о ней вспомнит.

— Свет погасите, — попросил дед.

— Уже, — ответил я.

Он кивнул, будто так и надо.

В полночь в тёмном стекле, где только что отражались полки, открылся коридор. Тёплый жёлтый свет лёг на линолеум до самых дедовых ботинок, запахло воском. Грачёв медленно стянул перчатку и протянул к свету голую ладонь, как к печке, у которой давно не грелся.

Меня самого распирало. Стекло открывается мне каждую ночь, и я к этому почти привык. А сейчас оно открылось старику, который остался без своей двери и которого я не раз видел у её мёртвого окна.

Я прошёл коридором первым. В ту ночь, когда стекло ларька не пустило деда, я принёс к этому столу только его просьбу — сказать, что он приходил. Сегодня он ждал меня в магазине.

—