Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

у каждого выходила своя, гранёная, кривоватая. Заводской пошёл на сундуки только в самом конце девятнадцатого века, а сплошь сундуки им обивали уже в двадцатом. У вашего все гвозди заводские. Ему лет сто двадцать, это очень прилично.

Но гвозди не скажут, что в сундуке родное. Я поднял к глазу отцовский «Зенит», который ношу на шее.

— Снимать будете? — насторожился Пестов.

— Только посмотрю, — успокоил я. — Камера старая, видоискатель хороший.

Когда я смотрю в «Зенит», у меня работает оттиск «Смены», и вещь в видоискателе видна такой, какой её сделали. Жесть, петли и ручки там были те же, что в жизни. А замок оказался другой, старинный, с фигурной латунной накладкой. Такие под ключом звенят, их так и звали — замки «с музыкой». В жизни на его месте сидел простой штампованный замок, и жесть вокруг скважины была исцарапана отвёрткой. Мастер так жесть не исцарапал бы. Выходит, родной замок когда-то сняли, а этот поставил сам кто-то из прежних хозяев, своей отвёрткой. Палец я держал подальше от спуска: щёлкнешь затвором — видоискатель ослепнет.

— Напишу так. — Я опустил «Зенит». — Сундук начала прошлого века. Жесть, петли и ручки родные, замок поставлен позже. И что сундук делает, тоже будет написано. А «девятнадцатый век» писать не буду.

— Да кто там проверит? — отмахнулся Пестов.

— Я проверил, — ответил я. — А фамилия под листом будет моя.

Пестов потёр подбородок рукой со скотчем.

— И почём нынче такая честность? — поинтересовался он.

— Как простой сундук он тянет тысяч на пятнадцать, столько за такой дают на Шувакише, — прикинул я. — Но ваш пойдёт на торги не просто сундуком. Завтра пишем доверенность, и нижнюю цену вписываем туда: не дешевле пятисот тысяч. Покупателя найду сам, того, кому он нужнее всех.

Цену я брал не с потолка. Мастеру, который чинит людям вещи, сундук каждую ночь сделает одну починку даром, а это десятки тысяч в месяц. Чудо, правда, узкое: пропавшей детали сундук не вернёт, а выточить или подобрать её мастеру придётся самому, и в ремонте это самое дорогое. Ковш на удачу, куда слабее этого сундука, ушёл на торгах за триста тысяч. Поэтому пятьсот тысяч — только нижняя цена, а настоящую я назову в зале. Даже с нижней цены пятая часть, сто тысяч, ляжет Ларисе в кассу: треть того, чего ей не хватает.

— Это ж сколько продлёнок, — пробормотал Ромыч себе в воротник.

Пестов отступил к коробкам и сложил руки на груди.

— Слушайте, мне сорок один год, — возразил он. — Когда за бабкин сундук сулят полмиллиона, дальше обычно просят перевести немножко за доставку. Вы мне ещё скажите, что в нём джинн живёт.

— Джинна нет, — покачал я головой. — Сундук чинит: бабушка ваша не зря клала в него рваное. Проверьте сами, сегодня же.

Пестов подумал и кивнул сам себе.

— Положу на ночь сломанное, — решил он. — Утром будет целое — подпишу вашу доверенность. Не будет — не обессудьте.

— Договорились, — согласился я. — Только одну вещь, и до утра крышку не открывать и ничего не подкладывать, иначе какая это проверка. Утром откроете сами, и никто не скажет, что я подменил. И никому его пока не показывайте: на такие вещи охотники ездят и без меня.

— Кому я его покажу? — Пестов кивнул на коробки. — Он у меня под «Кухней» живёт.

Он полез в ближайшую коробку и вытащил строительную рулетку, у которой лента вылезла наружу и обратно не сматывалась.

— Вот, кстати, сдохла, а мне ещё мебель мерить. — Пестов потянулся к крышке.

Зарок я помнил: одна вещь за ночь, и только чужая. Положи Пестов свою рулетку, и к утру первый Большой лот моего Дома стал бы простым сундуком за пятнадцать тысяч. Я спросил раньше, чем он поднял крышку:

— А бабушка что в него клала? Своё или соседское?

Пестов замер с рулеткой в руке и вдруг расхохотался:

— Соседское! Своё она сама чинила, руками, у неё в каждом халате иголка торчала. А соседи несли и несли. Мы всё удивлялись, откуда у неё столько знакомых с распоротыми варежками.

— Вот и держитесь бабушкиного порядка, — ответил я уже прямо. — Одну вещь за ночь, и только чужую. Своё сундук не чинит, а положите своё — и чинить он перестанет совсем.

— Раз бабка так делала, и я так сделаю, — легко согласился Пестов. — Пойду у соседки что-нибудь сломанное выпрошу.

Он сунул рулетку обратно в коробку и вышел на площадку. Хлопнула соседская дверь, за стеной заговорили два голоса.

Мы с Ромычем остались над сундуком вдвоём. Ромыч заложил руки за спину, как в музее, и ближе не подходил.

Вернулся Пестов с очками. Стекло у них треснуло наискось, а дужка была обмотана синей изолентой.

— Соседка дала, — сообщил Пестов. — Сказал, что попробую починить. Спросила, бесплатно ли. Говорю — бесплатно, на пробу. А очки у неё всё равно запасные. Чем чинить буду, я ей не рассказывал.

Он положил очки на дно сундука и сам опустил крышку.

— До утра, — подвёл он черту. — И знаете что? Первый раз вижу оценщика, который вещь молодит. Другой бы мне ещё и Петра Первого приплёл.

— Молодить — это к косметологу, — засмеялся я. — А я пишу, сколько есть.

В машине Ромыч, ещё не захлопнув дверцу, назвал число:

— Триста двадцать на плашке.

Жека от восторга надавил на гудок, и с лавочки у подъезда сорвались голуби. Серый поскрёб щетину.

— Я б у него эту бандуру за три тыщи забрал, — признался он. — И ещё думал бы, что переплатил.

Между адресами Жека завёз меня домой. Вторые сутки я жил почти без сна, так что съел над раковиной холодную котлету прямо из сковородки и до четырёх проспал без задних ног.

* * *

На Старую Сортировку мы въехали в половине пятого, когда солнце уже садилось за железную дорогу. Частный сектор стоял в снегу: сугробы под заборами, белые крыши, фонари через один. Собаки передавали нас от двора к двору, за домами перекликались тепловозы. «Девятку» мы бросили у калитки Горбуновой: в проулки не сунешься, сядешь на брюхо.

К калитке я опять пошёл с Ромычем. Открыла хозяйка, прямая и сухая, лет семидесяти, в мужской штормовке поверх