Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

Чужие ботинки стояли у него на полке годами, и ни разу он их не надел. Свой человек у вещи нашёлся — и брать её не хотел. Вот человек! Жена болеет, деньги нужны позарез, а он всё равно чужого не возьмёт. Тем больше мне хотелось, чтобы скатерть досталась именно ему.

— Она не чужая, — возразил я. — Хозяйки у неё больше нет, наследников тоже. Заплатишь — будет твоя по-честному.

— Чужое на сторону не продаём, — подтвердила Валентина Петровна, глядя на Гришу. — А своему человеку отдаём.

Гриша помолчал над скатертью.

— Зуля у меня после капельниц у плиты не стоит, а я, кроме яичницы, ничего не умею, — проговорил он наконец. — Деньги все на клинику уходят. Сколько?

На квитанции стояло: «Скатерть льняная. Химчистка», «11.10.1983», «1 ₽ 60 к.» — и синий штамп «НЕВОСТРЕБОВАНО».

— Десять тысяч, — назвал я. — Горячий обед на двоих раз в неделю — рублей пятьсот, за год сбережёшь тысяч двадцать пять. Тысячу сейчас, остальное по тысяче с получки. Рубль шестьдесят — за химчистку, остальное — за хранение: сорок три года лоскут пролежал в подвале, и никто за это не платил.

Хранителем скатерти была Валентина Петровна: невостребованное по договору числилось за ней. Она сняла квитанцию с булавки, перевернула и, как во вторник с приёмником «Океан», расписалась на обороте, что выдачу доверяет мне.

— Тысяча как раз есть, — буркнул Гриша. — Остальное с получки.

Он достал из-под фартука одну тысячную бумажку и положил передо мной на верстак. Бумажку я передал Валентине Петровне, и она записала её в приёмный журнал. Под её подписью на квитанции я вывел: «10 000, внесено 1 000». Сложенный лоскут я отдал Грише в руки.

Скатерть — Шарипову. +32 очка тебе. Твой счёт: 979 очков.

Оттиска эта передача мне не дала: сам я самобранку в деле не пробовал, а испытает её хозяин своим стихом.

— Зуле непроверенное не повезу, — рассудил Гриша. — Сперва тут. Дома осечки быть не должно.

Он сам расстелил лоскут посреди верстака. Гриша вынул изо рта гвоздики, которые сунул туда по привычке, пока разглаживал лён. Он ссыпал их в банку, встал над лоскутом и посмотрел на него, как на заказчика без квитанции. Молчуну, который слова тратит скупее денег, предстояло браниться вслух, да ещё в рифму.

— А прозой нельзя? — спросил Гриша у плашки.

Плашка не ответила: в зароке стояло «в рифму».

— Раз по правде, так уж про главное скажу, — решил Гриша.

Мы сели вокруг верстака: Валентина Петровна на табурет, Денис на ящик, я на край. Гриша сел последним, упёрся кулаками в верстак и прочёл, глядя в скатерть:

— Я сапожник Шарипов, трус и дурак, три дня решиться не могу никак. С утра я за Дом, а к вечеру — за жену, сам себя на две стороны тяну. Бумагу в кармане ношу и ношу: подписать стыжусь, а порвать не спешу.

Складки на льне зашевелились и поднялись, будто под ним кто-то ставил посуду. Обрывок разгладился, и прямо на нём, в нетопленой мастерской, задымился чугунок: картошка с мясом, на четверых с горкой, и мяса больше, чем картошки, — стих у Гриши вышел честный. Запахло укропом и лавровым листом. Одно блюдо, зато с пылу с жару, настоящее.

Я схватил картофелину, обжёг пальцы и перекидывал её с ладони на ладонь, но так и не положил обратно. Вещи на моих глазах делали всякое, а вот обед из ничего, с паром и запахом, я видел впервые и налюбоваться на него не мог.

— Ё-моё! — ахнул Денис на всю мастерскую. — Макс, картошка-то горячая! — Он выудил кусок мяса и захохотал: — А ты, Гриша, за всё время столько слов подряд не сказал, сколько сейчас! И все в рифму!

Гриша хмыкнул в усы, но уши у него покраснели.

Валентина Петровна долго смотрела на Гришу, но о стихе не сказала ни слова.

— Ешьте, пока не остыло, — проворчала она, пододвигая Грише чугунок.

Гриша взял вилку, но есть не стал и замер с ней над чугунком.

— Надумаешь уходить из Дома — скажи сам, — пообещал я ему через верстак. — Держать не стану.

Гриша кивнул, один раз, и взялся за картошку.

Под конец Денис завернул последний кусок мяса с картофелиной в газету и сунул в карман куртки.

— На вечер, — объяснил Денис.

У порога он полез в карман проверить, и из газеты выпала картофелина, сухая и твёрдая, как набойка. Мяса не было вовсе.

— Да я ж только на вечер! — Денис возмущённо постучал картофелиной по косяку.

Валентина Петровна хохотала так, что ей пришлось снять очки и вытереть глаза.

Уже в куртке Гриша вырвал из своей квитанционной книжки чистый бланк, написал на обороте столбиком три адреса и протянул мне.

— Клиенты мои, у всех бабкины сундуки, — сказал Гриша. — За кафедрой ты стоял как надо.

— Спасибо, Гриша. — Я убрал бланк во внутренний карман.

Денис повёз Гришу домой, к Зуле. Сложенный вчетверо лоскут Гриша вёз за пазухой.

* * *

К десяти вечера в Доме быта не осталось никого, кроме нас с Валентиной Петровной. Она заперла входную дверь на два оборота и задвинула засов. Мне в половине одиннадцатого надо было уезжать на Ильича, смена у меня с одиннадцати. А срок мастерам кончался в полночь.

— Останьтесь здесь на ночь, Валентина Петровна, — попросил я. — Бумага работает днём. Ночью личинку меняют за пять минут, а утром поди докажи, что вещи в подвале не брошенные. Пока вы, арендатор с договором, в здании, брошенным тут ничего не назовёшь. А ломать дверь при живом человеке — это уже не замки менять.

— Останусь, — кивнула Валентина Петровна. — Пусть только сунутся.

Ключ она из замка вынимать не стала.

— Чтобы снаружи никаким ключом не отперли, — пояснила она.

Хозяйка вернулась за свою стойку у самого входа, где её ждал термос. Она налила в крышку чаю с чабрецом и подвинула мне.

— Пей на дорожку, — предложила она. — Мне тут до утра сидеть, ещё налью.

«Амфибия» толкнулась у меня на запястье. Я глянул на циферблат: секундная стрелка споткнулась, замерла на миг и пошла дальше.

С ночи торгов, когда в часы легла сила кукушки, такое случилось впервые: через