Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

Хранительница выдвинула ящик с ключами от умерших дверей и нашла тусклый ключ от ларька на Эльмаше. По нему она сверила, тот ли это Грачёв, и задвинула ящик.

— Ведите, — разрешила она.

Я вернулся за дедом. Коридором он шёл не спеша, ровно, и у стола остановился сам.

— Пиши меня к Беляеву, — обратился Грачёв к Хранительнице.

Она вписала его членом Дома быта. Я не сводил глаз с пера, и оно ни разу не задержалось над строкой. Дед дождался точки и положил ладонь на край стола рядом с Книгой, как кладут руку на свой прилавок.

На табло в зале дрогнула одна строка:

Дом быта (Беляев) — 1 927

Я даже моргнул. Двести двадцать годовых очков! Вот тебе и тихий старик с Эльмаша: значит, и за этот год он успел провести немало вещей.

— Эге, Беляев! — прогудел из зала Мухин из «Медного квадрата». — Это уже четвёртый за сутки! Ты что, весь Аукцион к себе переманить собрался?

— Только хороших людей, Борис Палыч, — отшутился я. — Для них у нас дверь всегда открыта.

Мухин довольно расхохотался.

Обратно мы вышли из стекла вместе. Жёлтый свет из коридора ложился нам в спины и на полку витрины. Грачёв остановился у самовара.

Латунный жаровой самовар стоял, где стоял всегда, с помятым краном. Этот кран я видел каждую смену, даже вписывал его в опись у нотариуса — «кран помят» — и ни разу о нём не задумался. Дед поднял руку и потянулся к нему пальцем.

Я взглянул на кран «Следом» — ступенью, которая показывает руки, касавшиеся вещи, слоями. Сверху легли наши с Ларисой: мы с ней недавно отчищали самовар от пыли. Под ними проступила женская рука с гранатом в кольце, та самая, что я видел в нижнем слое на карболитовом телефоне Мезенцева. Самовар был Тамары Павловны, и рука могла быть только её. А под её рукой — широкая мужская ладонь с кривым мизинцем, сросшимся вкось. Такой же кривой мизинец был у руки, которая сейчас тянулась к крану.

— Живой, — сказал дед. — Я ж его Тамаре Павловне сам принёс. Лом принимал, а он в куче лежал, целый. Я его сам и выкупил, по весу, как лом. Кран это я ему помял, когда из кучи тащил.

Я стоял в темноте и не мог вздохнуть от изумления. С первого ноября я хожу через эту дверь на Аукцион, а держит её вещь, которую когда-то вытащил из лома этот самый старик.

— Она знала, где ему стоять, — добавил Пётр Ильич, поглаживая помятый кран.

Я посмотрел на самовар уже другими глазами. Тамара Павловна поставила его именно сюда, в витрину, а теперь он каждую ночь открывает мне дорогу на Аукцион. Что, если старик знает о моей двери такое, о чём я даже не догадываюсь?

— Пётр Ильич, погодите, — я шагнул к нему. — А откуда она это знала?

С улицы коротко просигналила «девятка»: Жека ждал.

Грачёв помолчал, не убирая руки с крана.

— А вот об этом я тебе кое-что расскажу, — сказал он наконец. — Только не на ходу.

Глава 24

В воскресенье ровно в девять Лариса отперла комиссионку своим ключом и прямо в пальто пошла не к кассе, а к витрине. С тех пор как мы с ней отчистили самовар, она каждое утро проходилась по нему фланелькой. Фланелька доехала до помятого крана, мимо которого я пять лет ходил со шваброй, и остановилась.

Самовар принадлежал её маме, витрина теперь её. Поэтому я решил, что Лариса первой узнает от меня его историю.

— Это дед его помял, — сказал я. — Пётр Ильич, которого ты вчера разрешила пускать через витрину. Ночью он стоял вот тут и сам признался.

Лариса обернулась, и я пересказал ей его слова:

— Он тридцать лет принимал бутылки и лом в ларьке у «Мотора». Однажды смотрит, а в куче лома самовар, целый. Выкупил его по весу, как лом, и сам принёс твоей маме. А кран помял, пока тащил из кучи.

Лариса опустилась на стул для сдатчиков, как была, в пальто и с фланелькой в руке. За пять лет я ни разу не видел, чтобы она на него садилась. В среду, над маминой биркой, она призналась, что про мамины ночные дела давно догадывалась. Сегодня она слушала и не перебивала.

— И ещё он сказал: «Она знала, где ему стоять», — закончил я.

— Я сколько раз просила: давай отдадим мастеру, пусть выправит, на самом же виду, — заговорила Лариса. — А мама мне: не трогай. И весь разговор.

Она сложила фланельку вчетверо, разгладила её на колене и спросила тем голосом, каким спрашивает у каждого сдатчика, откуда вещь:

— А до лома он чей был?

— Не знаю, — ответил я. — У деда спрошу. Ночью не успел, Жека его сразу увёз.

Лариса повесила пальто, прошла за прилавок и достала из-под кассы тетрадку в клетку, куда с начала месяца записывала долг. Считала она сегодня вслух.

— Четыреста к тридцатому, за аренду и по кредиту, — бормотала она, ведя пальцем по столбику и щёлкая калькулятором. — Это в кассе, это в банке, это комиссии… — Палец дошёл до низа. — Почти трёхсот тысяч не хватает, Беляев.

Сказала она это без жалобы. Утешать я не стал, утешение в кассу не положишь.

— Слушай, Лар. — Я облокотился на прилавок напротив неё. — В ночь на тридцатое будут большие торги. На них идут самые дорогие вещи за год, а кончаются они утром тридцатого. Записать вещь туда надо в ближайшие дни. Найду что-нибудь подходящее — продам через магазин, как Эдиков ковёр, и комиссия ляжет тебе в кассу тем же утром.

— Сколько? — Лариса так и застыла с пальцем над кнопкой.

— Найду вещь — скажу, — пообещал я.

Ноябрь у нас с ней, выходило, кончался одним и тем же утром. Большие лоты, вещи со второй ценой от трёхсот очков, проводят лишь на Больших торгах, а у Дома быта таких пока ни одного. Записать Большой лот можно лишь до конца двадцать пятой ночи, а на запись оставалось три ночи, считая и двадцать пятую.

— Ищи, Беляев. — Лариса кивнула