Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

Франции, немцы отступят. Тогда осуществятся мои пророчества: русские войдут в Берлин раньше англичан и американцев и тогда, как и в четвертом веке, волна германцев хлынет на Запад, подталкиваемая толпой славян, и это будет хорошо. Я с самого детства думал об упадке, царящем в Европе (а не только во Франции). Нужно, чтобы прогнившее рухнуло, к тому же моя ненависть к демократии заставляет меня пожелать успехов коммунистам. За неимением фашизма и, кстати, близко познакомившись с немцами, я увидел, до какой степени фашизм был недостаточен как для борьбы с демократией, так и для борьбы с капитализмом; только коммунизм может по-настоящему загнать человека в угол и позволит предположить ему снова, как он не предполагал еще со времен средневековья, то, что у него есть Хозяева. Сталин еще лучше, чем Гитлер, является выразителем железного закона.

Это соображение превратит мою смерть в наслаждение. Я умру еще до того, как французы ясно осознают, что они превратились в ничто; еще до того, как буржуазия будет повержена; еще до того, как вся Европа окажется под сапогом славян; до того, как Англия будет прикована железной цепью к Европе; до того, как Америка превратится в остров, на котором найдут прибежище последние капиталисты; до того, как Папе римскому нанесет визит новый Наполеон. Тем хуже, но все же ура!

Итальянцы покрылись бесчестием не больше, чем французы, которые стряхнули с себя как навоз Жанну д’Арк, Робеспьера, Наполеона.

Они выдадут Муссолини англичанам, как мы выдали Наполеона. К тому же в ходе религиозных войн речь не идет о национальном достоинстве. Вопрос формулируется в терминах «фашизм» и «антифашизм», подобно тому как завтра будут говорить о коммунизме и антикоммунизме.

В то же время забавно наблюдать, как англичане подталкивают итальянцев к измене, в которой они упрекают французов, и как немцы упрекают итальянцев за то, к чему они подталкивали французов. Это разменная монета истории, которая является фальшивой монетой.

Сталин собирается сделать в отношении церкви то, что совершили франки при Меровингах и турки-сельджуки[325]. Он сожжет то, чему поклонялся, а потом будет поклоняться тому, что сжег. Коммунизм в области теократии развивается по собственной логике.

Я пока еще не знаю, умру ли я или останусь жить. Зачем жить дальше? Мне 50 лет, появляются болезни, не считая серьезных заболеваний печени, может быть, почек и сердца. Любовь меня больше не интересует, чувства во мне умерли или почти умерли. Конечно же мой талант, как кажется, еще способен проявить себя и вширь и вглубь, но, честное слово, тем хуже. С другой стороны, я опасаюсь ненужного унижения в ссылке, в изгнании или в тюрьме. Меня совсем не увлекает перспектива увидеть Францию, которую как и Италию, будут топтать американские туристы, грабители-евреи, а потом и орды коммунистов. Для чего же пятиться, чтобы лучше прыгнуть? Я лучше покончу с собой, спокойно и в чистоте, среди моих книг и в подходящее время. А наблюдать за этим маскарадом де Голля, который играет в патриотизм и в псевдоавтономию под наблюдением американцев и англичан, после того как я наблюдал за маскарадом Петена и Лаваля под наблюдением немцев, — не слишком важно для меня. Конечно, насильственная смерть была бы достаточно хорошим очищением или сублимацией. Но предлоги для этого будут слишком гнусными, а сама эта смерть слишком мало будет напоминать аскетичекую и мистическую вершину подвижничества, которую я еще только едва начал различать в ходе моих исследований религии. Мне еще бы понадобилось несколько лет, чтобы достичь полного внутреннего совершенства, но этот процесс был значительно ускорен в результате давления несчастий этих последних лет. Тюрьма была бы довольно хорошим испытанием, но тюрьма или казнь будут окружены таким жалким политическим маскарадом, за которым скроется истинный характер моих внутренних стремлений.

В то же время самоубийство находится в согласии с моей крайне свободной мистикой посвященного, обходящегося без инициаторов, мистикой великого самоучки, одиночки-метафизика. Постепенно я нахожу общие точки между ведантизмом и Каббалой, между Египтом и Халдеей, между мистикой греческой и мистикой арабской, между первобытной религией, античной и современной религией посвященных. Может быть, я неправ, не посещая оккультистов? Есть ли среди них серьезные? Оккультизм гораздо серьезнее, чем оккультисты. И нужно ли говорить об оккультизме в нашу эпоху бесстыдства в печати? Генон[326] представляется мне единственным серьезным автором. Может быть, есть и другие, которые помогли бы мне избежать топтания на месте, помогли бы продвинуться вперед еще до того, как я бросил эти занятия. Но я не очень-то верю в секреты и таинственные эликсиры. Возможно, я знаю о них лишь столько, сколько сумел разузнать, сколько я достоин разузнать. Не требуется повторять, что я не считаю, что самоубийство является грехом. Возраст, культурный уровень и отстраненность ставят меня за пределы греха, смысл которого, кстати, я так никогда и не понимал. Я только постиг смысл разрешения конфликта между действием и рассуждением — разрешенного в Бхагават Гите. Когда я находился в наслаждении или действовал, я сожалел о мечте, но я никогда не наслаждаюсь мечтой (которая является реальностью), не пройдя через стадию действия. Бхагавад Гита — это мое евангелие, которое прекрасно мне подходит.

После того как я немного ознакомился с Каббалой и много изучал Библию, я пришел к заключению, но, конечно же, не об антисемитизме (который был лишь моим увлечением и моим рассуждением на низшем политическом уровне), а об асемитизме. Оккультная мысль на Западе тупо упирается в Каббалу, подобно тому как экзотеризм упирается в Библию, в то время как существует вся мудрость Азии и исламизм, и первобытные религии ариев (кельтские, греческие, германские, скандинавские, славянские). Я собираюсь умереть, остановившись на границе ведантизма и буддизма, на границе Санкхья[327] и «Среднего учения»[328]. Но как же мы невежественны. Насколько все это искажено — претенциозно и скверно — в третьестепенных трудах и в плохих переводах. Что за прекрасная жизнь: изучить греческий и древнееврейский, затем санскрит, потом древнеегипетский язык. До какой степени религиозная и философская мысль представляется мне сегодня ценнее, чем весь этот престиж искусства, которым, кстати, я наслаждаюсь больше по причине содержащихся в произведении ссылок и предположений философского толка. Но какой же при этом мелкой представляется на этом фоне французская мысль. Прошлой зимой я перечитал Паскаля и обнаружил там только определенную прелесть психологизма. Ницше углубился больше благодаря открытию своих буддистских корней, он применил к западной мысли нечто наподобие метода Хинаяна[329], разрушителя всех категорий. Бергсон, который никогда особенно и не приближался