Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

Фреска «Остров сокровищ», с ее темой панамериканского объединения, выражала политические взгляды Риверы на политику того времени. Хотя он и откололся от Троцкого, но оставался (еще несколько лет) ярым антисталинистом и после сталинско-гитлеровского пакта в 1939 году стал страстным адвокатом межамериканской солидарности – как оппозиции тоталитаризму. Его реальной политической целью, как он писал Зигмунду Файерстоуну 30 января 1941 года, было установить «общее гражданство» для всех американцев и уничтожить тоталитарные режимы Гитлера, Муссолини и Сталина. Он хотел создать простую демократическую интерконтинентальную культуру, союз, как он говорил, древних традиций Юга и индустриальной активности Севера.

На этой фреске он писал свой персональный образ панамериканизма: Ривера и Полетт Годар, держа друг друга за руки, обнимали дерево любви и жизни; ее голубые глаза, его карие застыли в любовном взгляде, ее девичье белое платье взметнулось вверх, показывая красивые ноги. Она представляет «американское девичество», «выраженное в дружеском контакте с мексиканским мужчиной», – так говорит Ривера в своей автобиографии. За спиной у Риверы стоит одинокая Фрида с кистями и палитрой в руках, взгляд ее устремлен в пространство, он так же абстрактен, как взгляд статуи Свободы. Она – «Фрида Кало, мексиканский художник со сложным европейским происхождением, которая обратилась за вдохновением к национальным пластическим традициям, она олицетворяет собою союз культур Америки».

После покушения на Троцкого и последовавшего за тем поспешного отъезда Риверы в США Фрида жестоко заболела. Когда спустя три месяца Рамон Меркадер, который в конце концов добился Фридиного доверия, ее дружбы, убил Троцкого ледорубом, Фрида обезумела от горя. Она позвонила Диего в Сан-Франциско, чтобы сообщить ему эту новость.

«Он этим утром убил старика Троцкого, – плакала она. – Estupido! (Безумец!) Это ты виноват в том, что они его убили! Зачем ты привел его?»

Оттого что Фрида встречала убийцу в Париже и приглашала его на обед в дом в Койоакане, на нее пали подозрения. Полиция увезла ее и допрашивала в течение двенадцати часов.

Фрида вспоминала:

Они обыскивали дом Риверы. Они украли изумительные часы, которые я подарила ему, рисунки, акварели, картины, брюки, костюмы – обчистили дом сверху донизу. Тридцать семь полицейских совали нос во все углы дома. Я знала, что они придут, и спрятала все бумаги, касающиеся политики, в подвале большого дома, под кухней. Затем они увезли [нас] в полицию, и мы – моя сестра и я – два дня проплакали в тюрьме. И в это время дом оставался пустым, и маленькие дети моей сестры остались одни, без еды, и мы умоляли полицейского: «Будьте добры, просто сходите и покормите детей». Через два дня нас освободили, потому что мы не были виновны ни в убийстве, ни в покушении.

После войны Ривера, видимо с целью возвысить компартию, горделиво утверждал, что предоставлял Троцкому убежище с целью его убийства, и некоторые люди считали, что Диего и Фрида могли фактически участвовать в разработке плана убийства Троцкого. Это кажется притянутым за волосы: супруги могли не исповедовать принципов общепринятой морали, но они не были циничными политиканами и слишком уважали жизнь, чтобы быть способными на убийство, независимо от того, что им диктовал Коминтерн. Хвастовство Риверы типично для его эпатажного политического оппортунизма, ему ничего не стоило сказать, что он сражался с Сапатой или с Лениным, или он говорил чилийскому поэту Пабло Неруде, который приезжал в Мексику в 1949 году, что он, Ривера, частично еврей и является настоящим отцом немецкого генерала Роммеля (другим он говорил, что отцом нациста Роммеля был Панчо Вилья). Он предупреждал Неруду, что этот факт должен храниться в секрете, иначе могут последовать ужасающие международные неприятности. Ривера был в своих политических взглядах похож на флюгер. Когда в 1950-х годах он услышал об убийстве Берии, шефа ГПУ, он обратился к другу, искусствоведу Рокуэлю Тиболу, и сказал:

«Рокелито, мы должны открыть бутылку водки и поднять тост за возвращение троцкистов в Советский Союз».

Что на самом деле он думал о влиянии убийства Троцкого на политику того времени, Ривера оставлял при себе. Но в тот момент его состояние было совершенно объяснимо: он приказал охранять его во время работы над «Островом сокровищ», потому что был убежден в возможности нападения.

Если Диего недолго горевал, печалясь о своем экс-товарище, то он был глубоко поражен, когда услышал об аресте Фриды и ее ухудшившемся здоровье. Он обратился за медицинским советом к доктору Элоиссеру. Доктор порекомендовал Фриде приехать в Сан-Франциско и позвонил ей, говоря, что в Мексике она не получит должной медицинской помощи. По его мнению, у нее был «нервный срыв», для лечения которого в Мексике не было лекарств.

Доктор Элоиссер писал:

Диего очень Вас любит – и Вы любите его. Вы знаете лучше меня, что, кроме Вас, у него есть две великих любви: 1) живопись, 2) вообще все женщины. Он никогда не был и никогда не будет моногамным, что и неразумно, и в некотором смысле антибиологично.

Обдумайте это, Фрида. Чего Вы хотите?

Если Вы думаете, что могли бы принять факты жизни такими, каковы они есть, могли бы жить с ним при этих условиях и для того, чтобы жить более или менее мирно, то должны умерить Вашу естественную ревность, отдавшись со всем пылом работе, живописи, преподаванию, чему угодно… и занять себя так, чтобы ложиться спать уставшей от работы.

Либо одно, либо другое. Подумайте, дорогая Фрида, и решайте.

Фрида решила. В начале сентября она полетела в Сан-Франциско, где в аэропорту ее встречали Диего и доктор Элоиссер. Проведя несколько дней в квартире Диего, она поступила в больницу «Сан-Люк», где доктор Элоиссер отменил мрачный диагноз мексиканских докторов и прописал отдых и отказ от алкоголя. Он также рекомендовал физиотерапию и кальций. Здоровье и дух Фриды вскоре улучшились. «Я в Мексике была очень больна», – писала она Зигмунду Файерстоуну в ноябре, уже из Нью-Йорка, куда приехала, чтобы устраивать выставку 1941 года по предложению Жюльена Леви и участвовать в процессе, который Люпе Марин затеяла против Бертрама Вулфа (и его издателя), злобно высказывавшегося о ней в биографии Риверы. Фрида продолжает письмо (на английском):

Три месяца я пролежала с ужасным аппаратом на груди, отчего испытывала дьявольские мучения. Все доктора Мексики считали, что мне нужно оперировать позвоночник. Они пришли к выводу, что вдобавок к последствиям автомобильной катастрофы у меня начался туберкулез костей. На визиты к специалистам, занимающимся костями, я потратила все деньги, которые могла добыть, и все говорили одно и то же. Я испугалась, поверив, что скоро умру. Кроме того, я так беспокоилась за Диего, потому что еще до того, как он