Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

фигура, похожая на фарфоровую куклу. Кровь вытекает из ее ушей, ног и рта, странно подчеркивая красоту лица. Глаза ее все еще открыты, и они глядят на нас с тоскливым спокойствием раненого животного.

Клэр Бут Льюс, которая заказывала этот портрет к открытию Фридиной нью-йоркской выставки, говорит, что знала Дороти, встречалась с ней и в Мексике, и в Нью-Йорке. Дороти принадлежала маленькому кругу друзей журнала «Vanity Fair» (где миссис Льюс была директором-распорядителем), в эту группу входили Мигель и Роза Коваррубиас, Мюрей и Ногучи.

«Она была очень красивой девушкой, – вспоминает Ногучи, – все мои девушки были красивыми. В 1933 году я ездил с ней в Лондон. Мы с Баки (Бакминистер Фуллер) были там вечером перед тем, как она это сделала. Я очень хорошо помню, как она сказала: «Ну, водка кончилась, больше нету». Что-то в этом роде, понимаете. Я не очень-то об этом помнил, но потом догадался, о чем она говорила. Дороти была очень мила и странствовала по этому лживому миру. Она не хотела ни для кого быть второй и решила, что должна исчезнуть».

Миссис Льюс впоследствии рассказывала историю портрета:

Дороти Донован Хейл была одной из самых красивых женщин, каких я когда-либо знала. Даже прекрасней, чем молодая Элизабет Тейлор, с которой у нее было сходство. В прошлом модель у Зигфельда, теперь она стала женой Гарднера Хейла, модного нью-йоркского художника-портретиста. У молодого Хейла было много друзей, и не только в обществе, где он получал заказы на портреты, но и среди художников, включая Диего Риверу и Фриду Кало.

В середине тридцатых Хейл погиб в автомобильной катастрофе, оставив Дороти почти без денег. Когда она провалилась на просмотре в Голливуде, то вернулась в Нью-Йорк, где друзья – среди них и я – время от времени давали ей деньги, чтобы она могла жить так, как привыкла жить с Гарднером.

Мы все считали, что девушка такой невероятной красоты не долго будет тосковать и сделает себе карьеру или снова выйдет замуж. К несчастью, Дороти оказалась бесталанна и неудачлива.

Как я вспоминаю, весной 1938 года она с радостью поделилась со мной новостью о том, что встретила «великую любовь всей моей жизни» – Гарри Хопкинса, политического советника и ближайшее доверенное лицо президента Франклина Д. Рузвельта. Вскоре, сказала она, состоится помолвка. Но тем не менее ей нужны были деньги, чтобы платить за квартиру в «Хэмпшир-Хауз».

В некоторых газетах, в колонках слухов, появились статьи о помолвке. Но другие слухи цитировали «источник из Белого дома», который опровергал то, что этот роман завершится алтарем. Брак никогда не состоится. Знающие люди в Вашингтоне говорили, что Гарри Хопкинсу приказано прекратить роман с Дороти и жениться на близкой подруге Рузвельта, Лю Мейси, что Хопкинс и сделал. Большинство газетчиков хамски писали, что Дороти оказалась брошенной.

И снова Дороти понадобились деньги, чтобы заплатить за квартиру. И я снова сказала: о’кей. Но при этом я также сказала: «Дороти, тебе обязательно нужно работать». Мы решили, что она с легкостью могла бы работать в американском павильоне искусств на Всемирной выставке. Бернард Барух, хороший мой друг, дружил с Бобом Моузесом, главным администратором выставки. И я устроила встречу Дороти с Барухом, и было подготовлено письмо, чтобы представить ее Моузесу.

Несколько дней спустя я примеряла платье в ателье Бергдорфа Гудмана. Манекенщица, которая крутилась там, была одета в совершенно роскошный вечерний туалет. Я заинтересовалась ценой. Пятьсот—шестьсот долларов! – гигантская сумма для платья сорок лет тому назад. Я сказала: «Для меня это слишком дорого». И продавщица ответила: «Только что его оставила для себя миссис Гарднер Хейл». Я разозлилась: вот как она тратит деньги, хотя говорит, что они ей до зарезу нужны в уплату за квартиру!

Когда она позвонила через несколько дней, мне не захотелось с ней разговаривать, я просто не желала слушать, что она будет говорить. Тогда она решила отправиться в очень долгое путешествие. Она хотела сохранить пункт назначения в тайне, но поскольку собиралась отбыть надолго, то устроила прощальную вечеринку, приглашены были только ее ближайшие друзья. Поэтому я должна была прийти. «Дорогая, как ты думаешь, что надеть на прощальную вечеринку?» – был ее вопрос.

У меня на кончике языка вертелось: «А что насчет роскошного платья от Бергдорфа, которое ты купила на деньги, что я дала тебе для уплаты за квартиру?» Но я ничего не сказала. Если она действительно собирается в долгое путешествие, то дрянная история с деньгами для уплаты за квартиру так или иначе закончилась. Я довольно холодно ответила ей: «Извини, я не смогу быть на твоей вечеринке. Ты лучше всего выглядишь в своем прежнем черном бархатном от мадам X. Надеюсь, что путешествие оправдает твои ожидания». И повесила трубку.

На следующее утро после вечеринки позвонили из полиции: около шести часов утра Дороти Хэйл выбросилась из окна своей квартиры на верхнем этаже «Хэмпшир-Хауз». Поскольку коктейль-парти закончился приблизительно около полуночи, у нее было много времени, чтобы подумать.

Она была одета в мое любимое черное бархатное платье «femme fatale», с маленькой желтой розой, которую прислал ей Исаму Ногучи.

Единственной запиской, которую она оставила в квартире, была записка, адресованная мне. Она благодарила меня за дружбу и просила проследить, чтобы ее мама, которая жила на севере штата Нью-Йорк, похоронила ее на семейном участке кладбища.

Все это было так бессмысленно! Дороти была так прекрасна! И так ранима! Берни Бару позвонил в ту же минуту, как прочел новости в газетах. Он рассказал мне, что, когда Дороти попросила его повлиять на Боба Моузеса, чтобы тот дал ей работу, Берни ответил, что для нее слишком поздно пытаться найти работу, которая позволила бы ей жить так, как она обычно жила. Что ей нужно – так это не работа, а муж. И лучший способ для этого – ходить на вечеринки, выглядеть так прекрасно, как только возможно. Поэтому, сказал он ей, он дает ей тысячу долларов, но только при одном условии – чтобы она купила себе самое роскошное платье, какое только можно найти в Нью-Йорке.

Вскоре после этого я пошла в галерею на выставку Фриды Кало. На выставке была толпа народу. Фрида Кало пробилась ко мне сквозь толпу и сразу же начала говорить о самоубийстве Дороти. Мне не хотелось об этом разговаривать, поскольку меня все еще мучило то, что я несправедливо обвинила Дороти. Кало, не тратя времени, сказала, что предполагает, что могла бы сделать recuerdo (воспоминания) в память о Дороти. Я недостаточно хорошо знаю испанский, чтобы понять, что значит слово «recuerdo». Я думала, Кало хотела бы написать портрет Дороти в ее память, в стиле