Читать книгу - "Право сильного - Юлия Арниева"

за шею, прижавшись мокрой щекой к моему плечу. Я ничего не говорила, только гладила его по спине и ждала, пока он немного успокоится. Утешать ребенка, потерявшего мать, было мучительно трудно, особенно когда сама я еще не могла примириться с ее смертью.

— Хочешь, я расскажу тебе одну историю? — спросила я, когда он перестал всхлипывать и только изредка шумно шмыгал носом.

— Какую?

— Историю об одной маленькой девочке. Она жила очень далеко отсюда, за морем, в стране, где зимой выпадает столько снега, что порой его приходится отгребать от дверей, а реки замерзают так крепко, что по льду ездят на санях. Однажды с ней случилось большое несчастье. Ее родители отправились в дорогу и больше не вернулись. Она долго ждала их, спрашивала, когда они приедут, пока ей не объяснили, что произошла беда и увидеть маму с папой она уже не сможет.

Я почувствовала, как Эдмунд крепче обнял меня, но перебивать не стал.

— Девочку взяли к себе дедушка и бабушка. Дедушка был человеком строгим, носил очки на самом кончике носа и, по мнению внучки, знал все на свете. Он мог разобрать часы и снова собрать их так, чтобы не осталось ни одной лишней детали, объяснить, отчего дует ветер, почему гремит гром и что заставляет тесто подниматься в печи. А еще он любил повторять, что голова дана человеку не только для того, чтобы носить на ней шляпу, и потому заставлял внучку прилежно учиться.

— Совсем как мистер Эймс, — заметил Эдмунд.

— Пожалуй, хотя дедушка был гораздо строже. Зато бабушка отличалась веселым нравом и пекла такие замечательные пироги, что соседи находили множество предлогов заглянуть к ним в гости.

Эдмунд слабо улыбнулся, и я продолжила:

— Бабушка с дедушкой очень любили девочку, заботились о ней, старались, чтобы она ни в чем не нуждалась. И она была с ними счастлива. Но порой, особенно по вечерам, когда все дела были закончены, ей становилось так тоскливо без родителей, что она забиралась в самый дальний угол комнаты и плакала, надеясь, что никто не заметит.

— А бабушка замечала?

— Почти всегда. Только никогда не принималась расспрашивать, почему внучка плачет, и не говорила, что пора перестать грустить. Она брала девочку за руку и вела на кухню, где находилось какое-нибудь занятие, непременно требовавшее помощи. Там они варили сладости из сливок и сахара. Бабушка поручала внучке помешивать их в кастрюле, чтобы ничего не пригорело, а сама рассказывала разные истории. И пока девочка старательно орудовала ложкой, слушала бабушкины рассказы и следила, как сливки постепенно густеют и меняют цвет, ей становилось легче.

— А что это были за сладости?

— Ириски.

— Я никогда таких не пробовал.

— Тогда тебе непременно следует исправить это упущение, — пообещала я. — Но сначала позволь закончить историю.

Он кивнул и устроился поудобнее, положив голову мне на плечо.

— Так вот, однажды девочка спросила бабушку, почему ей все еще хочется плакать, хотя прошло уже столько времени. Бабушка ответила, что скучать по любимым людям совсем не стыдно и что она может плакать столько, сколько ей захочется. А потом сказала, что мама и папа наверняка были бы рады видеть, как растет их дочь, чему учится и сколько нового узнает. И девочке очень хотелось верить, что родители действительно могут ее видеть.

Эдмунд долго молчал, теребя пальцами край моей ночной рубашки.

— А вы думаете, это правда, миледи? Что они могут смотреть на нас с небес?

— Мне хочется в это верить. И я думаю, что твоя мама, если действительно сейчас на тебя смотрит, прежде всего рада, что ты цел и невредим.

Мальчик поднял голову. Глаза у него покраснели, на щеках еще блестели слезы, но слушал он теперь внимательно и даже перестал шмыгать носом.

— Вы ведь не уедете, миледи?

— Сейчас я никуда не собираюсь. И хочу, чтобы ты запомнил одну вещь. Я знаю, что никогда не смогу заменить тебе маму, да и не стала бы пытаться. Но если с тобой случится беда, если тебя что-нибудь испугает или огорчит, приходи ко мне. Не нужно оставаться одному и мучиться, когда рядом есть люди, готовые тебе помочь.

— Даже если я сам буду виноват? — осторожно спросил он.

— Даже в таком случае, — подтвердила я и, напустив на себя строгость, продолжила: — Разумеется, если вы, сэр, натворите что-нибудь ужасное, я непременно выскажу вам все, что думаю о вашем поведении. Но прежде мы постараемся исправить то, что еще можно исправить.

Эдмунд недоверчиво нахмурился.

— Значит, сначала вы мне поможете, а потом станете бранить?

— Именно так. Хотя я бы предпочла, чтобы поводов бранить вас было как можно меньше. Видите ли, у каждого нашего поступка бывают последствия, и далеко не всегда приятные. Поэтому, прежде чем решиться на какую-нибудь шалость, полезно подумать, чем она может закончиться. Это избавляет от многих неприятностей.

— А если я уже сделал что-нибудь дурное?

— Тогда тем более следует рассказать правду. Скрывая одну провинность, легко совершить еще несколько, а в конце концов запутаться настолько, что даже взрослому будет трудно вам помочь.

Он задумался, очевидно примеряя мои слова к каким-то собственным приключениям, о которых я пока не имела удовольствия узнать.

— Миледи, — произнес он наконец, — а что стало с той девочкой?

— Она выросла.

— И больше не плакала?

— Плакала, конечно. Иногда даже взрослые плачут, Эдмунд. Только обычно стараются делать это так, чтобы никто не видел.

Он некоторое время обдумывал услышанное, а затем спросил:

— А где она теперь живет?

Я невольно замешкалась, прежде чем ответить.

— Очень далеко отсюда.

— Как жаль, — вздохнул Эдмунд. — Я хотел бы спросить у нее, как готовят эти… ириски.

Мне пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться. Надо же, из всей моей истории наибольший интерес у него вызвали сливки с сахаром!

— К счастью, я была знакома с той девочкой, и она поделилась со мной рецептом. Так что, если вы не возражаете, после завтрака мы можем отправиться к миссис Бакстон и попробовать приготовить ириски.

— На кухне? — Эдмунд даже приподнялся на локте. — Вы позволите мне самому их варить?

— Под моим наблюдением, разумеется. И при условии, что будете во всем меня слушаться. Горячий сахар не прощает неосторожности.

— Я буду! — горячо заверил он, но тут же