Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

ЦК, газеты всего мира кричали о сенсационном разоблачении, и это, несомненно, вызвало крайнее озлобление в ЦК. Большинство решило игнорировать перемирие и задать оппозиции хорошую взбучку.

Два дня спустя на Политбюро разыгралась бурная сцена. Сталин только что огласил свои «тезисы» об оппозиции, которые намеревался зачитать на XV конференции. Он заклеймил оппозицию за «социал-демократический уклон» и потребовал, чтобы ее вожди признали ошибочность своих взглядов и отказались от них95. Троцкий снова выступил с протестом против нарушения перемирия, говорил о вероломстве Сталина, предупреждал большинство, что оно становится на такой путь, который вне зависимости от его желаний закончится полномасштабным остракизмом. Гневными словами он говорил о последующей братоубийственной борьбе, о полном разрушении партии и смертельной опасности, в которой окажется революция. Наконец, указывая на Сталина, он воскликнул: «Первый секретарь выдвигает свою кандидатуру на должность могильщика революции!» Сталин побледнел, встал, пытаясь сдержать себя, но затем выбежал из зала, хлопнув дверью. Заседание, на котором присутствовали многие члены ЦК, утонуло в шуме и гвалте. На следующее утро Центральный комитет изгнал Троцкого из Политбюро и объявил, что Зиновьев отныне не представляет советскую компартию в Исполкоме Коминтерна, тем самым пусть не номинально, но фактически лишив его места председателя Коминтерна. Эти события омрачили открывшуюся в тот же день конференцию.

Оппозиция оказалась в полном замешательстве. Она пошла на столько уступок и ничего не добилась, отреклась от единомышленников и союзников, признала себя виновной в нарушении запрета 1921 года, распустила свои организации — все для того, чтобы избежать обострения борьбы, а в результате оказалась вовлечена в еще более ожесточенную схватку, чем когда-либо, и подверглась новым ударам после того, как сама связала себе руки. В ее рядах царили раздоры. Зиновьев и Каменев упрекали Троцкого за то, что он без всякой нужды оскорбил Сталина и оттолкнул от себя большинство в тот самый момент, когда оппозиция пыталась утихомирить страсти. Даже некоторые троцкисты были напуганы тем неистовством, с каким Троцкий обрушился на Сталина. Жена Троцкого так описывает эту сцену:

«Однажды под вечер на нашу кремлевскую квартиру явились Муралов, Иван Смирнов и другие и стали ждать, когда Лев Давидович вернется с заседания Политбюро. Первым пришел Пятаков. Он был очень бледным, его била дрожь. Он налил стакан воды, проглотил его одним залпом и сказал: «Знаете, мне довелось нюхать порох, но я никогда не видел ничего подобного, ничего более кошмарного! Зачем, зачем Лев Давидович сказал эти слова? Сталин никогда не простит ни его, ни его внуков и правнуков!» Пятаков был так потрясен, что не мог внятно рассказать, что случилось. Когда Лев Давидович наконец вошел в столовую, Пятаков бросился к нему с вопросом: «Зачем, зачем вы это сказали?!» Лев Давидович только отмахнулся от вопроса. Он был обессилен, но спокоен. Он выкрикнул в лицо Сталину: «Могильщик революции!»... Мы понимали, что это окончательный разрыв»96.

Эта сцена стала предвестием последующих событий: год спустя Пятаков вместе с Зиновьевым и Каменевым дезертировал из оппозиции. Но и сейчас, как утверждает Седова, он был убежден, что «наступил длительный период реакции» и в России, и за ее пределами, что рабочий класс политически обессилен, партии заткнули рот, а оппозиция погибла. Он по-прежнему выступал против Сталина, но скорее из чувства собственного достоинства и солидарности с товарищами, чем из убеждения.

После того как в оппозицию проникли такие пораженческие настроения, ее вожди решили еще раз попытаться заключить перемирие: они намеревались отказаться от нападок на правящие фракции во время конференции и выступать только в самозащиту. В течение семи из девяти дней, что продолжалась конференция, они не вымолвили ни единого слова в ответ противникам, которые всячески выражали ликование по поводу поражения оппозиционеров, высмеивали их и пытались втянуть в дискуссию. Наконец на седьмой день Сталин предпринял полномасштабную многочасовую атаку. Он привел свою версию событий, напомнив все, что Зиновьев говорил о Троцком как об архивраге ленинизма, и все нападки Троцкого на Зиновьева и Каменева, «штрейкбрехеров Октября», тем самым высмеяв дарованную ими друг другу «взаимную амнистию». Он со смаком описал злоключения оппозиции и сказал, что только они стали причиной для призыва к перемирию, которое затевалось с целью выиграть время и отсрочить окончательное поражение. Но партия не должна давать оппозиции передышку: следует вести решительную борьбу с ложными взглядами оппозиции, в какую бы революционную фразеологию они ни были облечены, пока оппозиция не откажется от них. Сталин долго рассказывал о жизненном пути Троцкого, чтобы в который раз доказать неискоренимый антагонизм Троцкого к ленинским идеям и упрекнуть Зиновьева и Каменева за их «капитуляцию перед троцкизмом». Наконец, он обвинил оппозицию в том, что она настраивает партию против крестьянства и призывает к чрезмерной индустриализации, которая обречет миллионы рабочих и крестьян на лишения и поэтому окажется ничуть не лучше капиталистических методов индустриализации. Как заявил будущий автор насильственной индустриализации и коллективизации, он и его союзники признают лишь такие формы экономического развития, которые вносят непосредственный вклад в повышение благосостояния народа и избавляют страну от социальных потрясений; во имя этого Сталин призвал конференцию дать оппозиции единодушный отпор.

Когда вожди оппозиции наконец взяли слово, делегаты подметили совершенно разный тон их ответов Сталину. Каменев, который говорил первым, досконально, но довольно неуверенно изложил свои взгляды, тщетно пытаясь смягчить самые острые места дискуссии. Он пожаловался на вероломство Сталина, предпринявшего свирепую атаку меньше чем через две недели после заключения перемирия, и пытался очистить себя и Зиновьева от обвинения в «капитуляции перед троцкизмом», заявив, что они объединились с Троцким только ради определенной и ограниченной цели, как нередко поступал и Ленин. Он снова напомнил о завещании Ленина и его страхе перед расколом в партии, но в ответ на это зал загудел. Тогда у Каменева вырвались такие слова, прозвучавшие то ли как полупредупреждение, то ли как полу самоутешение:

«Обвиняйте, товарищи, нас в чем угодно, но мы живем уже не в средние века! Невозможны же теперь «процессы ведьм»! Нельзя же живых людей, которые говорят, что нужно установить налоговый нажим на кулака, чтобы помочь бедняку и вместе с ним строить социализм, — нельзя же этих людей обвинить и сжечь на политическом костре по обвинению в том, что они хотят грабить крестьянство!»

Ровно десять лет спустя Каменев пал жертвой «охоты на ведьм».

Затем на трибуну поднялся Троцкий и произнес одну из своих величайших речей, умеренную по тону, но разгромную по содержанию, логически безупречную и композиционно изящную, сдобренную искрометным юмором — и все же снова обнажившую его самое слабое место: непоколебимую уверенность в европейской революции. Троцкий говорил от