Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

зиновьевцы не могли прийти к единому мнению. Зиновьев и Каменев ставили лояльность к старой партии превыше всего. При этом вставал вопрос — как им продолжать борьбу, если партаппарат полностью подчинен Сталину? Они стремились к перемирию и собирались заявить, что отныне станут уважать запрет на фракции. Каменев и Зиновьев были готовы даже распустить созданные ими организованные группы, то есть распустить оппозицию как фракцию. Они прикладывали все силы к тому, чтобы отмежеваться от сторонников «новой партии», и порвали отношения с теми, кто оспаривал политическую монополию большевиков, а также собирались позабыть о главных вопросах, ставших причиной разногласий со Сталиным и Бухариным, — по крайней мере, на время. Похоже, большинству их сторонников также не терпелось протрубить отбой. Троцкисты были настроены более воинственно, а самые радикальные из их числа сочувственно прислушивались к аргументам в пользу новой партии.

В этой мешанине мнений Троцкий пытался спасти оппозицию. Чтобы не дать Зиновьеву и Каменеву упасть ниц перед Сталиным, он был готов вместе с ними пойти на некоторые уступки. Они договорились, что совместно объявят о своей готовности распустить оппозицию как фракцию и отмежеваться от сторонников «новой партии», но одновременно решительно подтвердят принципы оппозиции и критику в адрес правящих фракций, продолжая выступать против них на ЦК и в прочих комитетах, где те были представлены.

4 октября 1926 года Троцкий и Зиновьев обратились в Политбюро с предложением о перемирии. Сталин согласился, снял угрозу исключения, но выставил свои условия. Все фракции согласились с заявлением, которое собиралась сделать оппозиция, лишь после длительного торга. Не отказываясь от своей критики, а, наоборот, четко повторив ее, оппозиция объявила, что считает для себя обязательными все решения ЦК, прекращает всякую фракционную деятельность и отмежевывается от Шляпникова и Медведева, бывших вождей «рабочей оппозиции», и от всех тех, кто выступает за «новую партию». По требованию Сталина Троцкий и Зиновьев также отреклись от тех иностранных группировок и лиц, которые объявили о своей солидарности с российской оппозицией и были исключены из соответствующих компартий94.

Оппозиция приняла эти условия с тяжелым сердцем. Она понимала, что происходящее мало отличается от капитуляции. Хотя оппозиция не отказалась от своей критики и сохранила лицо, у нее не осталось никаких перспектив и никакой надежды. Троцкий и Зиновьев, в сущности, отказались от своего права снова обратиться к рядовым партийцам. Они обязывались высказывать свои мнения лишь в руководящих органах партии, заранее зная, что никогда не получат большинства голосов и их взглядам не суждено дойти до рядовых коммунистов. Таким образом, замкнулся порочный круг. Именно вследствие своей неудачи произвести какое-либо впечатление на ЦК они пытались обратиться к ячейкам; не получив отклика в ячейках, вернулись обратно в ЦК и оказались в ловушке. Оппозиционеры ослабили свои ряды, отмежевавшись от группы Шляпникова и Медведева, какими бы причинами ни руководствовались, и от ряда своих сторонников за границей. Объявив о роспуске собственной организации, они косвенно признали, что Сталин и Бухарин были правы, когда с самого начала обвиняли их в ее создании, а заявив, что признают запрет на фракции как не утративший силы и необходимый, они, в сущности, благословили тот кнут, которым их хлестал Сталин.

Взяв на себя все эти тягостные обязательства и продемонстрировав свою слабость, ее сторонники не сумели добиться соблюдения того перемирия, о котором просили. 16 октября их заявление появилось в «Правде», а всего через неделю, 23 октября, от перемирия не осталось и следа. В тот день ЦК собрался на обсуждение повестки дня предстоящей (XV) партконференции. Более-менее непротиворечивая повестка уже была подготовлена, однако ЦК — несомненно, с подачи Сталина — неожиданно решил добавить к ней специальный доклад об оппозиции, который следовало зачитать Сталину. Это не могло не разбередить старую рану. Троцкий выступил с протестом и призвал большинство соблюдать условия перемирия. Тем не менее ЦК дал наказ Сталину готовить доклад.

Почему Сталин нарушил перемирие, едва заключив его? Очевидно, он хотел воспользоваться своим преимуществом и разгромить оппозицию, пока она отступает. Помимо этого, возможно, его спровоцировало на новые враждебные действия событие, произошедшее через два дня после объявления перемирия. 18 октября «троцкист» Макс Истмен опубликовал завещание Ленина в «Нью-Йорк тайме» — тогда полный и подлинный текст завещания впервые появился на свет. За год до того Истмен привел отрывки из завещания в своей книге «После смерти Ленина», и, как мы помним, Троцкий отмежевался от него и по требованию Политбюро отрицал подлинность завещания. На этот раз Сталин не мог потребовать от него нового опровержения, но он наверняка заподозрил, что Истмен действовал по прямому или косвенному наущению Троцкого. Для такого подозрения имелись некоторые основания. В начале того же года посланец оппозиции действительно привез текст ленинского завещания в Париж и вручил его Суварину, который требовал от Истмена опубликовать его. «Думаю, это было не только решение Суварина, — пишет Истмен, — а идея всей оппозиции, чтобы именно я опубликовал его: во-первых, потому, что я уже получил значительную известность как друг Троцкого, во-вторых, потому, что многие люди в Москве, не утратившие совести, были обеспокоены отречением Троцкого от моей книги».

Догадки Истмена, несомненно, верны. Среди «людей, не утративших совести», никто не был обеспокоен сильнее, чем сам Троцкий. Он отрицал подлинность завещания и отмежевался от Истмена в тот промежуток времени, когда ни он, ни его друзья не желали быть втянутыми в борьбу и навлечь на себя репрессии по этому вопросу. Но после того как Троцкий создал единую оппозицию и снова ввязался в драку, у него появились все основания попытаться исправить свою оплошность. Зиновьев и Каменев не могли его не поддержать. Ведь именно они на XIV съезде снова выдвинули требование опубликовать завещание и повторяли его при каждой новой возможности. Как и Троцкий, они предпочли бы, чтобы завещание Ленина было напечатано в «Правде». Но поскольку об этом не могло быть речи, они едва ли испытывали особые колебания, передавая его для публикации в крупную буржуазную газету за границей, — завещание Ленина ни в коем случае не было государственной тайной или «антисоветским документом». Конечно, приходилось действовать в секрете, потому что формально они становились виновными в нарушении дисциплины. Копия документа была отправлена за границу в момент наибольших успехов единой оппозиции с надеждой, что публикация завещания сыграет на руку оппозициям в зарубежных компартиях и получит благоприятные отклики и в самом Советском Союзе. Однако к тому времени, как документ был издан, ситуация изменилась: оппозиция уже потерпела поражение, просила о перемирии и отмежевалась от заграничных приверженцев. 23 октября, в день заседания