Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

«дрожь с головы до ног» при мысли, что все это закончится кровавым конфликтом с крестьянством. Поэтому в данный момент он гораздо сильнее, чем Сталин, стремился вырвать официальную политику из-под косвенного влияния оппозиции. Бухарин отчаянно цеплялся за Сталина, словно для того, чтобы не позволить ему отступать дальше, поощрял и подстрекал сталинскую злобу и интриги в надежде, что поражение оппозиции обеспечит мир в стране. За это он готов был принести в жертву все: чувство такта, вкуса и собственного достоинства.

Свирепость атак на оппозицию также была обязана смущению и замешательству. Сталинская фракция уклонялась от гигантского шага, который ей пришлось совершить два года спустя. Ее ораторы тоже ставили Троцкому и Зиновьеву в вину, что те подталкивают партию к насильственной коллективизации крестьянства. Например, Каганович, который в дальнейшем сыграл заметную роль в уничтожении частного земледелия, восклицал: «Их путь — путь обирания крестьянства, гибельный путь, и, как бы здесь тт. Троцкий и Зиновьев ни протестовали против этой постановки вопроса, их лозунги именно таковы и есть». Оппозиция снова уперлась в тупик однопартийной системы. Когда она требовала свободы в рамках этой системы, ее обвиняли в покушении на систему: Бухарин и Сталин утверждали, что оппозиция старается превратиться во вторую партию. Молотов, при всей невнятности своих речей, попал в точку: ораторы оппозиции, протестуя против притеснений, напоминали, что даже во время брест-литовского кризиса Ленин позволил левым коммунистам издавать собственную газету, полную бесстрашной и нелицеприятной критики его собственного курса; Молотов ответил на это: «В 1918 г... свои газеты имели и меньшевики и эсеры. И даже кадеты имели свою газету. Что-то теперь на это у нас не похоже». Опять же большевики не могли пользоваться той свободой, которой они лишили других. Каганович напомнил слова, сказанные Троцким на XI съезде, когда он выступал как главный обвинитель «рабочей оппозиции». Недопустимо, заявил тогда Троцкий, чтобы члены партии говорили о своих товарищах и вождях как о «нас» и «их», потому что в таком случае, какими бы ни были их намерения, они противопоставляют себя партии, пытаясь воспользоваться ее затруднениями, и поддержать тех, кто поднял знамя Кронштадтского мятежа. «Почему же вы, т. Троцкий, имели право сказать так Медведеву и Шляпникову тогда, когда они ошибались (а эти товарищи являются старыми большевиками)... а мы не можем вам сказать, что вы идете по пути Кронштадта?..»

Поддержать нападки на Троцкого были призваны не только призраки Кронштадта и «рабочей оппозиции». Шляпников и Медведев присоединились к ним лично. После того как оппозиция по настоянию Сталина заявила, что отрекается от них, Сталин ухитрился угрозами и лестью убедить Шляпникова и Медведева признать свои ошибки, покаяться и выступить с обличением оппозиции. После этого ЦК с большой помпой объявил об их отречении и даровал им прощение. Медведев и Шляпников призывали единую оппозицию забыть о приверженности к однопартийной системе и преобразовать свою фракцию в рамках старой партии в новую партию, но, столкнувшись с угрозой собственного исключения из старой партии и оскорбленные отречением от них единой оппозиции, капитулировали перед Сталиным. Это было первое покаяние, которое сумел вырвать Сталин, ставшее прецедентом и примером для многих других. Не успела конференция закончиться, как Сталин преподнес оппозиции новый сюрприз: он объявил, что Крупская порывает с Троцким и Зиновьевым. В Москве шептали, что Сталин шантажировал ее нескромными намеками на частную жизнь Ленина. «На роль вдовы Ленина, — якобы сказал он, — мы назначим кого-нибудь еще». Более вероятно, что Крупская отошла от оппозиции, потому что с ужасом смотрела, как раскалывается и разваливается партия, основанная ее мужем. Поскольку она была в числе наиболее решительных критиков Сталина и Бухарина, ее отступничество оказалось для оппозиции очень болезненным.

Наконец, Сталин настроил против Троцкого и Зиновьева вождей зарубежных компартий. Клара Цеткин, старая германская коммунистка, которая на IV конгрессе Коминтерна, когда Ленин уже был болен, от лица всего Коминтерна торжественно отдала дань уважения Троцкому, теперь же отмежевалась от него и Зиновьева, обвиняя их в том, что они спровоцировали кризис в Интернационале и льют воду на мельницу всех врагов коммунизма.

«То ничтожное влияние, которое оппозиция вначале еще имела, — заявила она с достоинством, — определяется... старыми заслугами лидеров, ее возглавлявших. Я буду последней, которая будет отрицать огромные заслуги того или иного отдельного товарища... Но я считаю, что капитал, накопленный каждым отдельным товарищем, есть капитал, накопленный партией, и чем больше заслуги какого бы то ни было товарища в прошлом, тем более бережно он должен обращаться с этим капиталом...»

Оппозиция была разгромлена; конференция санкционировала изгнание трех ее вождей из Политбюро, пригрозив дальнейшими репрессиями, если они осмелятся возобновить дискуссию.

Так единая оппозиция оказалась в таком же положении, к которому пришла оппозиция 1923 года после своего поражения. После того как ей вынесли формальный вердикт, нужно было решать, что делать дальше: продолжать борьбу, рискуя полным и окончательным исключением, или признать поражение, хотя бы временно? Каждое из крыльев оппозиции реагировало по-разному. Зиновьевцы предпочитали залечь на дно. Это было нелегко, потому что официальные нападки на них продолжались с прежней силой, несмотря на формальное закрытие дискуссии. Газеты, вместо того чтобы ограничиться комментарием к решениям конференции, посвящали целые страницы самой яростной полемике и не давали критикуемым никакой возможности ответить. Рядовые оппозиционеры расплачивались за отвагу своих убеждений: их выгоняли с работы, подвергали остракизму и обращались с ними немногим лучше, чем с неприкасаемыми. Зиновьев и Каменев решились на самую скромную форму пассивного сопротивления. Стараясь защитить своих сторонников, они советовали им держать свои взгляды при себе и при необходимости даже отрицать свою связь с оппозицией. Подобный совет мог только дискредитировать оппозицию и деморализовать тех, для кого он предназначался; оппозиционеры начали дезертировать и каяться.

С другой стороны, троцкисты, уже прошедшие через аналогичное испытание, знали, что бездействием и полумерами ничего не добьются. Сам Троцкий подвел итог недавним событиям в дневниковых заметках, написанных в конце ноября. В них он выражается о проблемах оппозиции с куда большей откровенностью, чем позволил бы себе на публике или в

ЦК. Троцкий признает поражение и приписывает его не только вероломству Сталина и мерам бюрократического запугивания, но и усталости и разочарованию масс, которые слишком многого ожидали от революции, жестоко обманулись в своих надеждах и восстали против духа и идей раннего большевизма. Молодежь, оказавшись под опекой с самого момента своего вхождения в политику, не могла развить в себе способностей к критике и политических суждений. Правящие фракции играли на всеобщей усталости и стремлении масс к безопасности, пугая народ призраком перманентной революции. Говоря для протокола, Троцкий обычно напирал