Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

Ленин любил награждать товарищей в пылу спора, превратились в папские анафемы. Чем более независимо мыслящим и инициативным был кто-либо из вождей большевиков, тем больше подобных отзывов в его адрес можно было выискать в сочинениях и переписке Ленина — лишь оппортунистам и лизоблюдам такая полемика ничем не грозила. Таким образом, призрак Ленина был вызван, чтобы учинить побоище среди его друзей и учеников, теперь возглавлявших оппозицию. Та изо всех сил старалась с помощью этого же призрака нанести ответный удар, заявляя, что именно ее противники виновны в искажении ленинского учения, в то время как оппозиция старается вернуть партию «к ленинизму».

Действительно, по ключевому вопросу дискуссий — о построении социализма в одной стране — ссылки оппозиции на ленинское учение были чрезвычайно убедительны: Ленин неоднократно утверждал, что это невозможно, а вслед за ним то же самое до 1924 года повторяли Сталин и Бухарин93. Если бы

Сталин и Бухарин могли отстаивать свои взгляды в откровенной дискуссии, они бы сказали, что при жизни Ленина этот вопрос еще не стоял в том виде, в котором стоит сейчас, что после его смерти изоляция русской революции стала куда более очевидной, и, следовательно, заявления Ленина по этой теме утратили силу, так что новое учение можно создавать без оглядки на «священные тексты». Но Сталин и Бухарин не были свободны. Установленные ими самими каноны диктовали свою волю и им. Они не могли себе позволить предстать в облике ревизионистов ленинизма, которыми, несомненно, и являлись. Им приходилось объявлять теорию о «социализме в одной стране» законным следствием из ленинского учения — собственно, как идею, выдвинутую самим Лениным. Поскольку ленинские тексты тем не менее однозначно подтверждали правоту оппозиции, Бухарин и Сталин были вынуждены отвлечь от них внимание общественности, утопив дискуссию в бесконечных и запутанных софизмах, которые только запутывали, раздражали и в конце концов смертельно утомляли рядовых партийцев. Практически невозможно пересказать в историческом исследовании всю навязчивость и невыразимую монотонность этих зацикленных схоластических споров. Тем не менее стиль этой дискуссии представляет собой самую суть событий: его навязчивость и монотонность играли важную роль в политической драме. Они убивали в среднем большевике и рабочем всякий интерес к дискутировавшимся проблемам, порождая у него ощущение, что это догматическое копание в малопонятных вопросах не представляет никакого интереса для простых людей. Таким образом оппозиция теряла свою аудиторию, а правящие фракции получали возможность «доказать ортодоксальность своего учения апостольскими пинками и тычками».

Точно так же и призыв оппозиции «Назад к Ленину!» оставался неуслышанным, когда оппозиция пыталась напомнить партии о той свободе, с которой она вела дискуссии и работала во времена Ленина. Эти напоминания были обоюдоострыми, ведь, хотя большевики действительно пользовались почти неограниченной свободой самовыражения почти до конца ленинской эпохи, сам Ленин под конец жестоко урезал эту свободу, наложив запрет на фракции и группировки. Может показаться, что чувство самосохранения должно было заставить оппозицию объявить этот запрет вредным или хотя бы устаревшим и потребовать его отмены. Однако оппозиция к тому времени настолько запуталась в сетях схоластики, что не осмелилась выступать против запрета, установленного по воле Ленина. В 1924 году Троцкий даже отмежевался от своих друзей, когда некоторые из них попытались отстаивать свободу внутрипартийных группировок. Два года спустя он считал этот запрет не утратившим силу, хотя и указывал, что тот предназначался для партии, пользовавшейся свободой самовыражения, и что в партии, которой зажат рот, недовольство и разногласия поневоле принимают форму фракционной борьбы. Таким образом, единая оппозиция, организовав настоящую фракцию, не осмеливалась отстаивать этот шаг, и такое малодушие делало ее вдвойне уязвимой. Только лицемеры, заявлял Сталин, могут призывать вернуться к ленинским нормам и попирать ногами запрет на фракции и монолитную дисциплину, которые являлись важнейшими принципами ленинизма. Следовательно, делал он вывод, ЦК не должен оставлять фракционную деятельность безнаказанной: в рядах большевиков нет места тем, кто отвергает ленинскую концепцию партии.

Тот отпор, который оппозиция получила в ячейках, и озвученная Сталиным угроза исключения внесли смятение в ее ряды. Зиновьев и Каменев, питавшие чрезмерные надежды на легкую победу, впали в уныние. Ощущение поражения усиливалось раскаянием. Они сожалели о своей попытке поднять ячейки против Центрального комитета и были готовы объявить отступление и задобрить противников. Кроме того, их тревожили те идеи, которые получили распространение в ультрарадикальных слоях оппозиции, где многие считали, что партия под ногтем у Сталина и Бухарина утратила способность прислушиваться к независимому мнению и безнадежно окаменела, поэтому оппозиция должна извлечь урок из своего поражения и объявить себя независимой партией. Это мнение, которого обычно придерживались выходцы из «рабочей оппозиции» и децисты, начало проникать даже в круги троцкистов — по свидетельству Троцкого, к нему склонялся даже Радек. Сторонники «новой партии» старались подвести более широкую основу под свои идеи: они утверждали, что старая партия уже вступила в «посттермидорианскую» фазу, «предала революцию», больше не является представителем рабочего класса и превратилась в защитницу бюрократии, кулаков и нэпманов. Некоторые заявляли, что Советская республика перестала быть пролетарским государством, потому что бюрократия стала в ней новым правящим и эксплуататорским классом, похитившим у трудящихся плоды их революции, как поступила и французская буржуазия в 1794 году. Поэтому оппозиция должна свергнуть бюрократию точно так же, как Бабеф со своим «заговором равных» пытался свергнуть власть посттермидорианской буржуазии.

Ни Зиновьев, ни Каменев, ни Троцкий не были с этим согласны. «Советский термидор» был для них не свершившимся фактом, а опасностью, которую следовало предотвратить. Революция, как они утверждали, еще не закончилась. Бюрократия не является ни правящим, ни собственническим классом, ни независимой социальной силой, а просто паразитическим наростом на государстве рабочих. Социально и политически неоднородная, раздираемая между социализмом и собственностью, бюрократия может со временем капитулировать перед нэпманами и капиталистами из числа крестьянства, в союзе с ними разрушить общественную собственность и восстановить капитализм. Однако, пока этого не случилось, основные завоевания Октябрьской революции остались нетронутыми, Советский Союз по сути своей является пролетарским государством, и старая партия в каком-то смысле остается стражем революции. Поэтому оппозиции не следует порывать с нею; напротив, она должна считать себя частью партии и с крайней преданностью и решительностью защищать большевистскую монополию на власть.

Отсюда следовало, что оппозиция не имеет права искать поддержку за пределами партии. Но и набирать себе сторонников из рядов партии ей тоже не позволяли. Тем самым оппозиция столкнулась с неразрешимой дилеммой. В данный момент было ясно, что оппозиция должна уступить, если хочет сохранить за собой возможность действовать в рамках партии, особенно после намеков Сталина об исключении. По этому вопросу троцкисты и