Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

Но имейте в виду, говорит Троцкий: вероломные и бессовестные методы Сталина, свежий пример которых — превращение им перемирия в клочок бумаги, — могут действительно привести к расколу в партии и к борьбе между двумя партиями.

Конференция слушала речь Троцкого в напряженном молчании и с уважительной враждебностью, даже несмотря на то, что он неоднократно прерывался в самые драматические моменты и просил разрешения продолжать; ему снова и снова добавляли времени. Троцкий был сама сдержанность и убедительность, он не выказывал ни малейших признаков колебаний или слабости. Ларин, поднявшийся на трибуну сразу же после Троцкого, так выразил настроение большинства: «Мы переживаем сейчас один из самых драматических эпизодов нашей революции... революция перерастает часть своих вождей»98.

Совершенно в ином настроении делегаты выслушивали Зиновьева, пытавшегося разжалобить их и втереться в доверие. В ответ он получил лишь грубое презрение и ненависть. Его согнали с трибуны, не позволив ему даже отчитаться о своей работе в Коминтерне, несмотря на то что готовы были проголосовать за его «удаление» из Исполкома Коминтерна99.

Задним числом читая стенограммы этих съездов и конференций и сравнивая их тон, поражаешься той злобе и бешенству, которые вызывала у правящих фракций оппозиция; можно почти физически ощутить, как от собрания к собранию грубая жестокость становилась все более истерической и превращалась в ярость. Совершенно гротескный оттенок этому обстоятельству придает тот факт, что многие из самых диких и мстительных нападок на оппозицию и многие из самых льстивых восхвалений Сталина исходили из уст тех людей, которые лишь несколько лет спустя разочаруются в нем, выступят с запоздалой критикой и погибнут беспомощными жертвами чисток. Среди тех, кто на этой конференции выделялся своим фанатизмом, были Гамарник, будущий главный политкомиссар Красной армии, объявленный предателем и покончивший с собой накануне суда над Тухачевским; Сырцов, Чубарь, Угланов, казненные как «саботажники и заговорщики», и даже Осинский, бывший децист, который сейчас заявлял о своей вере в социализм в одной стране, но также окончивший жизнь как «вредитель и враг народа». Однако никто из них не превзошел Бухарина. Лишь несколько месяцев назад он еще поддерживал дружеские отношения с Троцким, теперь же стоял рядом со Сталиным, как два года назад стоял Зиновьев, и нападал на оппозицию с отчаянной злобой, изощряясь в обещаниях, похвальбах, угрозах, подстрекательствах, насмешках и играя на самых низменных чувствах партийцев. Добродушный интеллектуал словно подвергся неожиданному превращению; мыслитель стал хулиганом, а философ — громилой, лишенным всяких сомнений и предчувствий. Он восхвалял Сталина как «истинного друга крестьян» и «стража ленинизма» и требовал от Троцкого повторить перед конференцией то, что он говорил о Сталине как о «могильщике революции» на Политбюро. Он насмехался над сдержанностью, с которой Троцкий выступал перед конференцией, — сдержанностью, обязанной только тому факту, что партия «схватила за горло нашу оппозицию». Оппозиция, заявил он, призывает предотвратить «катастрофу», к которой приведет раскол. Но его, Бухарина, это предупреждение только забавляет: «Три человека отошли бы от партии — вот вам и весь раскол!» Это восклицание Бухарина сопровождалось всеобщим смехом. «Сейчас все это перестало быть трагедией и в значительной мере превращается в фарс». Бухарин так издевается над апологией Каменева:

«Когда т. Каменев выходит сюда и... говорит: я, Каменев, сейчас объединяюсь с Троцким, как Ленин объединялся с Троцким и опирался на него, то в ответ на это можно разразиться только гомерическим хохотом. Ишь какой Ленин нашелся! Вы видите, и все мы видим прекрасно, что т. Каменев и т. Зиновьев весьма странным образом опираются на Троцкого. (Продолжительный смех, аплодисменты.) Они «опираются» на Троцкого так, что Троцкий сидит целиком «верхом» на них. (Хохот, аплодисменты.) И потом т. Каменев... пищит: я опираюсь на Троцкого. (Хохот.) Совсем как Ленин! (Смех.)».

Не пройдет и двух лет, как Бухарин попытается «опереться» на сломленного и поверженного Каменева и в ужасе шептать ему на ухо, что Сталин — это новый Чингисхан. Но сейчас, полный самоуверенности и самодовольства, жонглируя и бряцая цитатами из Ленина, он продолжал нападки на перманентную революцию, на «героические позы» Троцкого, на его враждебность к мужику, на «фискальную теорию построения социализма», снова и снова превозносил непоколебимость, прочность и осторожность своей собственной и сталинской политики, укреплявшей союз с крестьянством. Когда оппозиция кричит о силе кулака, об опасности крестьянских забастовок и о голоде в городах, она пытается напугать партию призраками. Партия не должна прощать им ни этого, ни «криков о советском Термидоре», если только оппозиционеры не явятся, склонив головы, раскаются, признаются во грехах и попросят: «Простите нам наши грехи против духа, буквы и самой сущности ленинизма!» Среди неистовых аплодисментов Бухарин продолжал:

«Скажите же, по-честному скажите: Троцкий ошибался, когда он говорил, что [наше государство] «не совсем пролетарское» ! Почему у вас нет элементарного мужества выйти и сказать, что это ошибка?.. Тов. Зиновьев... говорил... как хорошо Ильич поступил с оппозицией, не выключая всех тогда, когда он имел только два голоса из всех на профессиональном собрании. Ильич дело понимал: ну-ка, исключи всех, когда имеешь два голоса. (Смех.) А вот тогда, когда имеешь всех, и против себя имеешь два голоса, а эти два голоса кричат о термидоре — тогда и можно подумать».

Конференция с восторгом встречала этот цинизм и бушевала от восторга. Сталин выкрикнул с места: «Здорово, Бухарин, здорово! Не говорит, а режет».

Что было причиной странного, едва ли не безумного поведения Бухарина? Несомненно, его искренне пугала та политика, в защиту которой выступала оппозиция. Он боялся конфликта с крестьянством, который та могла спровоцировать, и не понимал, что к этому конфликту ведет именно его и сталинская политика. Оппозиция, слишком слабая, чтобы заменить правящую группу, тем не менее была достаточно сильной, чтобы вынудить сталинскую фракцию изменить свою позицию. Правда, на данной конференции было похоже, что бухаринцы одерживают верх в правящей коалиции: Бухарин, Рыков и Томский выступили с тремя основными докладами от имени ЦК. Однако даже им приходилось считаться с оппозицией. Самому Бухарину в вопросах сельской политики отныне приходилось действовать осторожно — он больше не мог откровенно взывать к сильному хозяину. Он видел, что сталинская фракция все более болезненно реагирует на критику Троцкого и Зиновьева и старается потихоньку украсть пункт за пунктом из их программы. Сталин уже поддавался требованиям об ускоренной индустриализации; это проявилось даже в резолюциях, принятых конференцией. Бухарин предпочел бы, чтобы правящая коалиция твердо стояла на своем и разбила противников, не заимствуя у них идей и создавая тем самым путаницу. Он не знал, насколько далеко может отступить партия под давлением оппозиции, и его охватывала