Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

на антагонизм между правящей группой и рядовыми партийцами. В личных записях он признавал, что идеи и лозунги правящей группировки отвечали эмоциональным потребностям рядовых, что это оказывалось сильнее их антагонизма и призывы оппозиции не отвечали настроениям народа.

Что остается в таком случае? Революционеру-марксисту, размышляет Троцкий, не следует идти на поводу у реакционных настроений масс. В те времена, когда их классовое сознание притупилось, он должен быть готов к изоляции от них. Эта изоляция не продлится долго, так как речь идет о переходном и кризисном периоде; помимо того, революционные силы как в Советском Союзе, так и за границей, еще могут подняться на борьбу. В любом случае оппозиции не следует падать духом и колебаться, даже если все шансы против нее. Революционер обязан сражаться, какая бы судьба ни была ему уготована — судьба Ленина, дожившего до триумфа своего дела, или участь Либкнехта, ставшего мучеником своих убеждений. В своих личных заметках и в разговорах с друзьями Троцкий не раз намекал на подобную возможность, и, хотя его не оставляла надежда, что его может ожидать «судьба Ленина», внутренне он явно все больше и больше примирялся с «участью Либкнехта».

«Я не верил в нашу победу, — вспоминает Виктор Серж, — и в глубине души даже был уверен в разгроме. Я так и сказал Льву Давидовичу, когда меня отправили в Москву, чтобы передать ему послания от нашей группы. Наш разговор состоялся в просторном офисе Комитета по концессиям... Троцкий страдал от приступа малярии; его кожа пожелтела, губы были почти синими. Я сказал ему, что мы крайне слабы, что у нас в Ленинграде насчитывается не более нескольких сотен сторонников, что основная масса рабочих остается безразличной к нашим дискуссиям. Я чувствовал, что он знает все это лучше меня. Но он, как вождь, должен был выполнять свой долг, а мы, как революционеры, — свой. Если поражение было неизбежно, что еще оставалось делать, кроме как встретить его с отвагой?»

Зима 1926/27 года проходила относительно спокойно. Оппозицию ослабили внутренние разногласия. Троцкий делал все возможное, чтобы сохранить свои партнерские отношения с Зиновьевым, и, поскольку тот был близок к панике, единая оппозиция платила за свое единство нерешительностью. В декабре ее вожди даже заявили Сталину протест против попыток втянуть их в новые дискуссии в московских партячейках. В том же месяце Исполком Коминтерна обсудил положение, сложившееся в русской компартии, и оппозиционерам волей-неволей пришлось вновь заявить о своей позиции. Троцкий снова был вынужден защищать свою репутацию; протестуя против «биографического метода», применявшегося во внутрипартийных дискуссиях, он пересказал всю историю своих отношений с Лениным, чтобы продемонстрировать аудитории, что «непримиримый антагонизм между троцкизмом и ленинизмом — не более чем миф»100. Исполком подтвердил исключение из зарубежных компартий троцкистов и зиновьевцев на том основании, что они отрицают пролетарский характер Советского государства. Троцкий заявил, что оппозиция будет бороться против любого из своих мнимых зарубежных сторонников, придерживающихся такого взгляда. Едва смирившись с исключением Суварина, он выступил в защиту Росмера и Монатта, которые были его политическими друзьями с Первой мировой войны; они же основали и возглавляли Французскую компартию, из которой их теперь изгоняли101. Но помимо этих мелких вмешательств, Троцкий проводил зиму уединенно, редактируя свое собрание сочинений; тогда же ему удалось «достигнуть теоретического углубления в ряде вопросов».

В число наиболее сильно занимавших его вопросов помимо экономической аргументации против планов построения социализма в одной стране входил, конечно, «советский Термидор». Этот вопрос вносил большую путаницу в ряды оппозиции и ее сторонников за границей. Некоторые утверждали, что русская революция уже вошла в термидорианскую фазу. Сторонники этого взгляда также говорили о бюрократии как о новом классе, который уничтожил пролетарскую диктатуру, подчинил себе рабочий класс и эксплуатирует его. Другие, и в первую очередь Троцкий, бурно протестовали против такого мнения. Как часто случается в тех случаях, когда историческая аналогия становится политическим поверьем, никто из дискутировавших не представлял себе четко тот прецедент, на который ссылались, и Троцкому пришлось не один раз пересмотреть свои представления о нем. На данном этапе он определял «советский Термидор» как решительный «поворот вправо», который может произойти в партии большевиков на фоне всеобщей апатии и разочарования революцией и привести к гибели большевизма и реставрации капитализма. Троцкий, исходя из этого определения, делал вывод, что говорить о «советском Термидоре» по меньшей мере преждевременно, но оппозиция поднимает тревогу вполне обоснованно. Наличие одного элемента «термидорианской ситуации» было более чем очевидно: массы устали и испытывали разочарование. Однако решительный «поворот вправо», ведущий к реставрации, еще не произошел, хотя «термидорианские силы», стремящиеся к его осуществлению, консолидировались и набирали мощь.

Не было бы особо острой необходимости вдаваться в дальнейшую глубокомысленную аргументацию, если бы не тот факт, что взгляды, сформулированные Троцким, отчасти определяли в последующие годы его собственное поведение и судьбу оппозиции и если бы развернувшиеся вокруг них дискуссии не породили неописуемый накал страстей во всех фракциях. Вообще этот феномен представляется одним из самых иррациональных моментов борьбы. Достаточно было какому-нибудь оппозиционеру промолвить слово «Термидор» на любом партсобрании, как тут же все срывались с цепи, исходя пылом и гневом, хотя большинство имело лишь смутное представление, о чем шла речь. Они знали, что термидорианцы были «могильщиками» якобинства, а оппозиция обвиняет правящую группировку в тайном заговоре против революции — этого было достаточно. Этот странный исторический лозунг приводил в ярость даже образованных бухаринцев и сталинистов, которые знали, что его смысл далеко не так прост. Оппозиция утверждала, что термидорианцы не просто погубили якобинство и привели Первую республику к гибели, — они сделали это невольно, вследствие усталости и замешательства. Аналогично и советские термидорианцы могут поступить так же, сами не зная, что делают. Такая аналогия зацепилась в мыслях многих сталинистов и бухаринцев, подрывая их уверенность. Они стали задумываться о присущем революции неконтролируемом элементе, который осознавали все более явственно, хотя все еще очень смутно; у них рождалось чувство, что они стали или могут стать пешками в руках колоссальных, враждебных и неуправляемых социальных сил.

Многие большевики с беспокойством ощущали, что оппозиция может быть права. Представителя любой фракции до смерти пугали призраки, наколдованные оппозицией. Это был типичный случай, когда мертвецы хватают живых. Когда бухаринцы или сталинисты отрицали всякое сходство с термидорианцами, ими двигала не спокойная самоуверенность, а порожденное внутренней неуверенностью возмущение, с которым Бухарин на XV конференции говорил о «непростительной болтовне оппозиции о Термидоре». Его гнев на оппозицию помогал забыть о собственных опасениях. Оппозиционеры видели призрак Термидора, крадущийся по улицам Москвы, нависающий над Кремлем или