Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

и награду за жалкую и убогую российскую действительность. Эта часть света, не знавшая ни погромов, ни черты оседлости, ни процентной нормы, особенно обладала бесконечной притягательностью в глазах еврейской интеллигенции. Да и большинству интеллигентов других национальностей Запад представлялся полной противоположностью всему, что они ненавидели на родине: Святейшему синоду, цензуре, кнуту и каторге Многие образованные русские поначалу подходили к Западу с тем экзальтированным преклонением, с каким взирал на него молодой Герцен, прежде чем буржуазный либерализм, увиденный в непосредственной близости, лишил его иллюзий. Позднее Лева как социалист тоже поймет ограниченность либеральной Европы и обратится против нее; но доля юношеского энтузиазма по отношению к Западу уцелеет в нем и будет до самого конца окрашивать его мысли.

Словом, в таком умонастроении он покидал Одессу, «самый полицейский город в полицейской России». Что касается политики, то единственным его отчетливым воспоминанием о городе будет уличная сцена с участием одесского градоначальника контр-адмирала Зеленого, человека, в котором «неограниченная власть сочеталась с необузданным темпераментом... Я видел его только один раз, и то лишь со спины. Но этого было для меня вполне достаточно. Градоначальник стоял во весь рост в своем экипаже, хриплым голосом испускал на всю улицу ругательства и потрясал вперед кулаком. Перед ним тянулись полицейские с руками у козырьков и дворники с шапками в руках, а из-за занавесок глядели перепуганные лица. Я подтянул ремни ранца и ускоренным шагом направился домой»8.

Бунтарская искра еще не зажглась в юноше, смотревшем на сатрапа, — он всего лишь содрогнулся от ужаса перед властью и пошел своей дорогой, словно бы в духе толстовского непротивления.

Глава 2

В ПОИСКАХ ИДЕАЛА

Впервые на революционный путь молодого Бронштейна вывела простая случайность. Летом 1896 года он приехал в Николаев, чтобы закончить среднее образование. Он поселился в доме женщины, чьих сыновей уже затронули социалистические идеи. Они втягивали его в спор и пытались внушить ему свои взгляды. За несколько месяцев они как будто ничуть не продвинулись вперед. Он презрительно отмахивался от «социалистических утопий». Под градом аргументов он вставал в позу чуть консервативного юноши, не лишенного сочувствия к народу, но относящегося с недоверием к «идеологии черни» и «власти толпы». Он был страстно предан лишь чистой математике, а на политику у него не оставалось ни времени, ни охоты. Хозяйка, не одобрявшая взглядов своих детей, с радостью встретила здравомыслящего юношу и ставила его в пример сыновьям. Но продолжалось это недолго. Разговоры о господстве социальной несправедливости и необходимости изменить весь уклад жизни в стране уже будоражили мысли Бронштейна. Доводы социалистов заставляли его живо вспоминать картины бедности и эксплуатации, которые с детства запечатлелись в его памяти; они дали ему почувствовать, насколько спертым воздухом он дышал, и пленили его новизной и смелым благородством. Однако же он продолжал сопротивляться. Чем сильнее привлекали его новые идеи, тем отчаяннее он цеплялся за свой напускной консерватизм и безразличие к политике. Дух противоречия и стремление побеждать в спорах не позволяли ему сдаться так просто. Но в конце концов защита, выставленная самолюбием, подалась. В середине учебного года он вдруг признал свое «поражение» и сразу же начал приводить доводы в пользу социализма с таким пылом и остротой, что просто огорошил тех, кто обратил его в новую веру.

Мы увидим, как снова и снова срабатывает в нем этот психологический механизм: он сталкивается с новой идеей, на которую вынужден хоть как-то отреагировать; он сопротивляется упрямо и высокомерно; сопротивление тем временем растет тем больше, чем сильнее идея притягивает его; он старается подавить первые сомнения и колебания. Затем его внутренняя оборона рушится, самоуверенность постепенно исчезает; но он все еще слишком горд или недостаточно убежден, чтобы выказать хоть малейший признак отступления. Пока еще борьба, обуревающая его разум, никак не проявляется внешне. Потом новое убеждение внезапно крепнет в нем и как бы в единый миг преодолевает дух противоречия и самолюбие. Он поражает недавних оппонентов не только своей полной и безоговорочной капитуляцией, но и воодушевлением, с которым встает под их знамена, а иногда и неожиданными и далеко идущими умозаключениями, которые он выводит из их же аргументов.

Знамена, под которые он только что вступил, имели в его голове довольно туманные очертания. Он скорее покорился духу, чем идее. Он решил «встать на сторону обиженных». Но кто эти обиженные? Кто их обидел? И что теперь нужно делать? Никто не мог его направить. В Николаеве не существовало ни одной значительной группировки или организации социалистического толка. Его социализм сразу же проявился в проснувшемся интересе к общественным и политическим вопросам и соответственно в ослаблении страсти к математике. Он принялся искать единомышленников, разделявших его интересы; но вместе с этим тут же вышел из-под защиты той среды, в которой провел детство и отрочество.

Через товарищей по квартире он познакомился с неким Францем Швиговским, бедным садовником, который арендовал фруктовый сад на окраинах города и в своей избушке в этом же саду организовал маленький дискуссионный клуб для радикально настроенных студентов и рабочих. Швиговский, чех по происхождению, был любопытной личностью. Он читал на многих языках, хорошо разбирался в классической русской и немецкой литературе, получал по подписке иностранные газеты и журналы и всегда мог одолжить друзьям запрещенную политическую брошюру или памфлет. Старые народники, жившие в городе под надзором полиции, иногда тоже приходили во фруктовый сад. Среди этих народников не было выдающихся личностей, они не объединялись в организацию, но придавали кружку Швиговско-го нечто характерное от своего романтически-революционного мировоззрения. Почти все члены кружка считали себя народниками. Как говорит один из участников, их встречи носили «безвредный характер». Люди приходили в сад, потому что там они чувствовали себя в своей тарелке и могли свободно говорить. В городе сад Швиговского вскоре приобрел одиозную репутацию «центра ужаснейших политических заговоров». Полиция засылала к ним своих соглядатаев, переодетых садовыми работниками; но соглядатаи могли донести только то, что Швиговский угощает своих гостей яблоками, наливает чаю без счету и ведет с ними безвредные, заумные разговоры.

Как мы знаем, в то время началось революционное возрождение. В марте 1895 года министр внутренних дел Дурново написал Победоносцеву о том, что его беспокоят новые настроения, особенно среди студентов, которые рьяно и безвозмездно принялись читать лекции по самым разным общественным вопросам. По мнению министра, это идеалистическое бескорыстие не предвещало ничего хорошего. Все репрессивные законы прошлых лет не смогли оградить школы и университеты от подрывного влияния. Уже на протяжении многих лет Министерство внутренних дел назначало профессоров в обход деканов, отправляло в отставку подозрительных лиц и продвигало послушные