Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

ничтожества. Ученых с мировой славой, таких, как, например, химик Д. Менделеев, биолог И. Мечников и социолог М. Ковалевский, объявляли неблагонадежными и увольняли либо заставляли уходить в отставку. Выдающийся историк Ключевский был вынужден отречься от либеральных взглядов. Работы Джона Стюарта Милля, Герберта Спенсера и Карла Маркса были запрещены. Студенческие библиотеки и клубы закрылись; осведомители окопались во всех лекционных залах. Плата за обучение выросла в пять раз, чтобы академическое образование стало недоступно детям бедняков. И все-таки, вопреки всему, оживший дух бунтарства расползался по университетам. В конце 1895-го — начале 1896 года студентов призвали принести присягу верности новому царю Николаю II. За коронацией (во время которой тысячи зрителей были изувечены и погибли под ногами обезумевшей толпы, и ответственность за это возложили на полицию), в мае 1896 года, последовала забастовка тридцати тысяч петербургских рабочих, первая забастовка подобного масштаба.

В этих событиях уже сказывалось влияние Союза борьбы за освобождение рабочего класса, созданного Лениным, Мартовым и Потресовым. Обновленное движение всецело вдохновляли марксисты — народники практически не приняли в нем участия. Новый социализм опирался главным образом на промышленных рабочих. Он отверг практику терроризма. Он признал необходимость дальнейшей капиталистической индустриализации в России, посредством которой рабочий класс должен был возрасти в числе и силе. Однако свою первейшую задачу социалисты видели в борьбе за гражданские свободы и призывали рабочих к участию в экономических и политических акциях и обществах.

До сих пор эти события вызывали в застойном болоте Николаева лишь мелкую зыбь. В то время, когда Бронштейн вступил в кружок Швиговского (в конце осени или начале зимы 1896 года), его членов, наверное, все еще будоражили события, произошедшие раньше в тот же год. Кружковцы собирали сведения и обсуждали их, но дальше разговоров не заходили. Они были не способны оценить значение происходящего, имели лишь приблизительное понятие о марксистской критике народнической доктрины и продолжали звать себя народниками. Только одна молодая женщина, входившая в кружок, по имени Александра Соколовская, сама будучи дочерью народника, прямо заявляла о своих марксистских убеждениях и старалась убедить кружковцев, что пролетарский социализм предлагает им реальную философию и науку революции. На первых порах ее слова пропускали мимо ушей. Но вскоре избушка во фруктовом саду огласилась горячими спорами. Бронштейн сразу же после прихода в кружок очутился внутри яростного диспута. На него тут же насели, вынуждая сделать выбор. Почти сразу же он объявил себя народником. И почти сразу же обрушился на одинокую марксистку. Г.А. Зив (друг юности Бронштейна, а позднее его враг, оставивший яркие воспоминания о тех днях) рассказывает, что, когда он, Зив, впервые стал посещать сад зимой 1896 года, Бронштейн, которому еще не исполнилось и восемнадцати лет, «уже тогда обращавший на себя внимание всех посещавших Франца своими выдающимися способностями и талантливостью», был «самым смелым и самым решительным спорщиком» из всего кружка и «обдавал безжалостным сарказмом» теории Карла Маркса в интерпретации девушки.

Он очень плохо разбирался в обеих соперничающих доктринах. Совсем недавно он впервые в жизни взял у Швиговского несколько старых нелегальных брошюр и папок с радикальной периодикой и нервно пробежал их глазами; ему не терпелось с одного взгляда уяснить суть изложенных в них доводов. Больше всего его воодушевили такие авторы, как Джон Стюарт Милль, Бентам и Чернышевский, хотя их книги не имели прямого отношения к возникшей дискуссии. Какое-то время Бронштейн гордо звал себя бентамистом и даже не догадывался о том, насколько увлечение Бентамом несообразно с идеями революционера, хоть народника, хоть марксиста. О самом Марксе и других светилах марксистского учения калибром поменьше он не имел ни малейшего понятия. Более осторожный или вдумчивый молодой человек хотя бы вначале посидел спокойно, вник в дискуссию, обратился бы, возможно, к источникам и взвесил все за и против, прежде чем пропагандировать какую-то идею. (Именно так Ленин приступил к изучению марксистской теории.) Но развитой не по годам Бронштейн отличался впечатлительным умом и легко увлекался. Он, как все люди, щедро одаренные интеллектом и сообразительные, обладал замечательной способностью к блефу. Он умел так быстро уяснить, к чему клонит оппонент, со всеми его скрытыми смыслами, что победить его одним только знанием было очень трудно. В училище он приобрел самоуверенность блестящего ученика и привык затмевать собой товарищей. Поэтому, когда новые знакомые стали добиваться, чтобы он непременно встал на чью-то сторону, он был готов сделать что угодно, только не отговориться незнанием предмета. Он принял одну из сторон и, не способный на бесстрастную сдержанность, очертя голову бросился в бой.

Он сделал выбор инстинктивно. Народническое мировоззрение привлекало юношу именно тем, что отличалось от марксизма. По убеждению марксистов, все общественные явления прямо или косвенно определяются экономическим состоянием общества. Народники не отвергали этот взгляд полностью — за двадцать лет до того они были первооткрывателями исторического материализма в России. Однако народники не цеплялись за него с непреклонным упорством, многие из них придерживались так называемой субъективистской философии, подчеркивавшей господство «критического разума» и воли отдельной личности. Эта философия хорошо сочеталась с традициями и легендами партии, которая отказалась ждать до тех пор, пока для выступления против царизма «созреют» экономические условия или пока не поднимутся народные массы, и которая отправляла своих бойцов-одиночек и мучеников, твердых и целеустремленных заговорщиков, выслеживать с бомбой в руках царя, министров и губернаторов. Молодому Бронштейну марксизм казался узким и сухим, как пыль, с его точки зрения марксизм оскорблял достоинство человека, изображая его пленником экономической и социальной среды, игрушкой безымянных производительных сил. Он сам позднее скажет, что его понимание марксизма было упрощением и пародией на это учение; да и в любом случае, ни одна другая современная политическая теория не внушала людям столько воли и решимости сражаться, страдать и умирать за правое дело, как марксизм9. Но, пародируя взгляды современных ему марксистов, Бронштейн был отчасти прав. Многие из тех, кто причислял себя к марксистам, на самом деле исповедовали сухую квиетистскую теорию. Вероятно, молодой Бронштейн столкнулся именно с таким вариантом марксизма, который никак не мог сравниться в привлекательности с романтической традицией народников. Она воодушевляла примерами для подражания, памятью о героях и мучениках и предлагала простой, незатейливый взгляд на будущее. Народники покрыли себя славой вчера, и казалось, их ожидает слава завтра. Лишь казалось. В своем упадке народническое движение было не способно повторить былые подвиги, тем более повторить их, питая те же чистые и героические иллюзии. Но даже закат великого романтического движения отбрасывал багряные отблески на российский небосклон. Эти отблески горели в глазах молодого Бронштейна.

С головою бросившись в