Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

не менее о николаевском Союзе узнали руководители более передовых групп из других центров России, которые готовились созвать съезд и учредить социал-демократическую рабочую партию. Перед ними встал вопрос: стоит ли приглашать на съезд делегата от николаевской группы, не слишком ли он юн для участия в столь серьезном событии? Прежде чем они успели так или иначе разрешить свои сомнения, николаевская группа очутилась в тюрьме.

Успех первого предприятия показал молодому революционеру «силу написанного слова». Город полнился слухами; с Союзом, вызывавшим страх или восхищение, приходилось считаться как с реальной силой; и его недруги, равно как и друзья, считали его куда мощнее. Причиной всего этого было слово, написанное им, Бронштейном. До самого конца он сохранил уверенность в силе слова. В любой ситуации он обращался к нему как первому и последнему прибежищу; и всю свою жизнь он пользовался этой силой, порой потрясая мир, а иногда неся плачевные потери. Еще в маленьком братстве бунтарей он впервые испробовал свои ораторские способности; но первая попытка закончилась унижением и слезами. Одно дело — резко и язвительно аргументировать в споре, и совсем другое — прочесть заранее приготовленную речь. «Он цитировал Гумпловица и... Джона Стюарта Милля... и так запутался в сети заумных слов и тенях идей, которые все дальше ускользали от него, что слушатели потели от жалости и спрашивали себя, есть ли на свете хоть какой-нибудь способ помочь ему остановиться. Когда же он в конце концов умолк и вопрос представили на общее обсуждение, никто не произнес ни слова. Никто просто не понял, в чем этот вопрос состоял». Оратор «ушел в другой конец комнаты и бросился лицом вниз на диванную подушку. Он весь взмок от пота, плечи дрожали от стыда, и в ту минуту все его любили», — пишет Макс Истман.

В тесном кружке ни одна черта характера Бронштейна, хорошая или плохая, не ускользала от глаз его товарищей. Записанные ими впечатления совпадают друг с другом почти по всем пунктам, за одним исключением: все они делают акцент на чем-то своем. Соколовская, которая впоследствии стала его женой и которую он потом оставил, вспоминала через без малого тридцать лет, что он умел быть очень нежным и сочувственным, а в другое время — очень самоуверенным и надменным; только в одном он никогда не менялся — в своей преданности революции. «За всю свою жизнь я не встречала человека, который столь же полно отдавался бы делу», — говорит Соколовская. А Зив выступает с критикой, подчеркивая его эгоцентризм и деспотический характер: «Я» Бронштейна управляло всеми его поступками». Но Зив при этом прибавляет, что революция управляла его «я». «Он любил рабочих, любил своих товарищей по организации, потому что он любил в них самого себя». Аегко отказавшись от удобств налаженной жизни и перспектив карьеры, он не понимал, отчего другие ведут себя не так. Когда Зив, которому не терпелось закончить курс в университете, начал пренебрегать делами группы, Бронштейн сделал ему тактичный выговор, предостережение. Он подарил Зиву фотокарточку с надписью: «Вера без дел мертва есть».

Больше чем кто бы то ни было другой его вдохновлял своим примером Фердинанд Аассаль, основатель первого массового движения немецких социалистов. В те дни влияние Аассаля на европейский социализм было очень сильным — позднее разоблачение его двусмысленных политических связей с Бисмарком несколько притушило ореол вокруг его личности. Причиной того, что молодой Бронштейн так глубоко почитал Аассаля, лежала в бесспорном сходстве их судеб. Аассаль тоже происходил из зажиточной еврейской семьи и покинул свой круг, чтобы бороться за освобождение рабочих. Он прославился как один из величайших ораторов и одна из самых ярких и возвышенных личностей своей эпохи. Его головокружительная карьера окончилась трагедией: смерть он встретил во время романтической дуэли. Он вошел в историю как основатель первой современной рабочей партии — первой в мире, не только в Германии. Величие, яркость и драматизм этой жизни не могли не поразить воображение Бронштейна. Он рассуждал о своем герое с восторженным восхищением, он поклялся следовать его примеру и, если верить Зиву, похвалялся, что станет русским Аассалем. Молодой человек не страдал от скромности, ни ложной, ни настоящей. Он не скрывал ни своих ошибок, ни притязаний. Он думал, мечтал и потакал своему честолюбию — вслух, не таясь.

Первый период его нелегальной подпольной деятельности продолжался с весны до конца 1897 года. Сначала полиции не верилось, что всю эту агитацию на заводах и верфях ведет кучка юнцов и полоумных из сада Швиговского; и за их спинами сыщики высматривали фигуры повнушительнее. Это дало Союзу время для того, чтобы еще шире распространить свое влияние, пока полиция не оправилась от сомнений и не начала слежку за Бронштейном. В конце года руководители Союза, опасаясь репрессий, договорились на время разойтись и возобновить деятельность чуть погодя. Правда, они решили вернуться в город, если в их отсутствие полиция арестует рабочих: они не дадут жандармам основания говорить рядовым членам Союза, что руководители их покинули.

В первые недели 1898 года Бронштейн уехал из Николаева, чтобы переждать грозу в загородном поместье, где Швиговский устроился на работу. Сразу же по приезде его и Швиговского арестовали. Большинство членов Союза арестовали в Николаеве и близлежащих городках и селах. Из деревни Бронштейна перевели в николаевскую, а потом в херсонскую тюрьму, где его продержали несколько месяцев. Полиция не сомневалась в том, что он вдохновитель группы. На протяжении морозной зимы его держали в строгой изоляции в крохотной, кишащей паразитами камере, которую не отапливали и не проветривали. На ночь ему приносили соломенную подстилку, которую убирали с рассветом, так что днем у него не оставалось ни лежанки, ни сиденья. Ему не разрешали гулять и разминаться в тюремном дворе, получать газеты, книги, мыло или перемену белья. Голодный, грязный, запаршивевший, он ходил по камере взад-вперед, стучал в стены, надеясь, что поблизости окажется хоть одна живая душа, — но никто не отзывался; он опять принимался ходить, считая шаги и пытаясь стряхивать с себя вшей. Даже официальные допросы не нарушали однообразие этих месяцев; заключенному и не подумали предъявить обвинение. Хотя таким обращением полиция надеялась сломить его дух, оно все же оказалось мягче, чем то, что выпало на долю некоторых других членов Союза, которые от пыток совершали самоубийства, сходили с ума или не выдерживали и соглашались стать осведомителями. «Иногда меня грызла жестокая тоска одиночества», — признается он. Но молодой революционер находил в самопожертвовании моральное удовлетворение и сочинял революционные частушки, одна из которых потом вошла в сборник революционных песен. К