Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

богатела, приобретая больший вес в обществе. Посевные площади расширялись, росло поголовье скота и лошадей; вокруг дома появлялись новые хозяйственные постройки. Рядом с домом стоял большой сарай с мастерской, хозяйской кухней и людской. За ним несколько малых и больших амбаров, конюшни, коровник, свиной хлев, птичник и другие надворные постройки. Подальше, на пригорке у пруда, возвышалась большая мельница, видимо единственная в этой местности. Летом мужики из ближайших и далеких деревень приходили туда молоть свое зерно. Неделями они дожидались очереди, в сухую погоду спали прямо в поле, а в дождь на мельнице; мельнику платили за помол десятой мерой. Сначала Давид Бронштейн вел торговлю с местными скупщиками; но потом, чуть разбогатев, стал торговать через собственного комиссионера в Николаеве, быстро растущем зерновом порту на Черном море. Через несколько лет в Яновке он легко мог бы позволить себе купить гораздо больше земли, чем было у него, если бы не указ от 1881 года, запретивший евреям покупать землю даже в целинной степи. С тех пор Бронштейн имел возможность только брать ее в аренду у соседей и делал это с большим размахом.

Соседями Бронштейнов были обедневшие польские и русские помещики, которые беспечно разбазаривали состояние и залезали в долги, хотя продолжали жить в пышных загородных поместьях. Здесь мальчик впервые стал свидетелем упадка их общественного положения. «Наиболее чистой культурой дворянского разоренья была семья Гертопановых. По их имени Гертопановским называлось большое село и вся волость — Гертопановской. Когда-то вся округа принадлежала этой семье. Теперь у старика остались 400 десятин, но они заложены и перезаложены. Мой отец снимает эту землю, и арендные деньги идут в банк. Тимофей Исаевич жил тем, что писал крестьянам прошения, жалобы и письма. Приезжая к нам в гости, он прятал в рукав табак и сахар. Так же поступала и жена его. Брызгаясь слюною, она рассказывала о своей юности, о рабынях, роялях, шелках и духах. Два сына их выросли почти неграмотными. Младший, Виктор, был учеником у нас в мастерской»3. Легко представить себе чувство собственного достатка и достоинства, которое испытывали Бронштейны, сравнивая себя с такими соседями. Уверенность в себе и трудолюбивый оптимизм Бронштейнам удалось в основном передать своим детям.

Родители и сестры старались удержать маленького Леву в доме или где-нибудь поблизости, но он не мог сопротивляться притяжению бурлящего хозяйства, стихавшего разве что в однообразные и тихие зимние месяцы, когда семейная жизнь сосредоточивалась в столовой. Мальчика манила волшебная мастерская за соседней дверью: там Иван Васильевич Гребень, главный «машинист», знакомил его с тем, как надо пользоваться инструментами и материалами. Ивану Васильевичу Бронштейны очень доверяли; он обедал и ужинал в доме, за хозяйским столом, что было практически немыслимо в обычном еврейском семействе. Шутки и проделки Ивана Васильевича, его веселый нрав притягивали Леву: в «Моей жизни» он пишет, что в раннем детстве самое большое влияние на него оказал «машинист». Но в мастерской мальчик то и дело сталкивался со вспышками неприязни со стороны других работников, и они приводили его в недоумение. То и дело он невольно слышал в адрес своих родителей грубые замечания, которые шокировали его, накрепко засели у него в голове и заставляли думать.

Выходя из мастерской, он шел в амбар или коровник, играл и прятался в тенистых сеновалах, знакомился с людьми и животными, привыкал к широким степным просторам. Сестра научила его алфавиту, а первое представление о том, как важны цифры, он получил, наблюдая, как на мельнице отец пререкался с крестьянами из-за денег и зерна. Он видел картины бедности, жестокости и бессильного протеста, он был очевидцем «брожения» полуголодных батраков в разгар страды. «Рабочие покидали жнивье, собирались во дворе, ложились в тень амбаров животами вниз, загибали вверх босые, потрескавшиеся, исколотые соломой ноги и ждали. Им давали кислого молока, или арбузов, или полмешка тарани (сушеной воблы), и они снова уходили на работу, нередко с песней»4. Еще одна сцена запомнилась ему — пришлые рабочие, медленно, нетвердыми шагами бредущие с поля в сумерках, вытянув перед собой руки, — они повально заболели куриной слепотой от недостатка жиров в рационе. В Яновку приехал инспектор, но не нашел никаких нарушений: Бронштейны кормили своих работников не хуже, чем другие хозяева; еда, похлебка да каша, была не хуже той, что давали на любом другом хуторе. На мальчика все это произвело неизгладимое впечатление, силу которого тем не менее не стоит преувеличивать. Многие в детстве сталкивались с подобными и даже еще более страшными сценами, однако, повзрослев, не подались в революционеры. Понадобились и другие обстоятельства, более сложного характера, чтобы зажечь в Леве негодующий протест против общественной несправедливости и восстановить его против установленных порядков. Но когда эти обстоятельства возникли, они явственно вызвали в его памяти навсегда запечатленные в ней картины и тем сильнее повлияли на его чувствительную и совестливую натуру. Ребенком он считал обстановку, в которой жил, вполне естественной. И только когда он становился свидетелем какого-то крайнего проявления отцовской резкости, он бросался в слезы и зарывался лицом в диванные подушки.

Когда Леве исполнилось семь лет, родители отправили его в школу в Громоклею, еврейско-немецкую колонию всего в четырех верстах от Яновки. Там он поселился у родственников. Школу, которую посещал мальчик, можно назвать хедером — начальной школой для обучения мальчиков основам иудаизма, в которой предметы преподавались на идише. Здесь мальчика должны были учить читать Библию и переводить ее с иврита на идиш. Также в перечень предметов входили, как дополнительные, чтение на русском языке и основы арифметики. Не зная идиша, Лева не мог ни понять учителя, ни подружиться с одноклассниками. Едва ли можно сомневаться, что для ребенка, привыкшего бродить по полям, эта школа казалась грязной и зловонной дырой, где он наверняка задыхался. Поведение взрослых тоже ставило его в тупик. Однажды он увидел, как громоклеевские евреи гонят по главной улице селения женщину легкого поведения, безжалостно унижая ее и выкрикивая яростные проклятия. В другой раз колонисты сурово наказали конокрада. Заметил он и странный контраст: с одной стороны колонии стояли ободранные еврейские избушки, с другой блестели чистотой аккуратные домики немецких колонистов. Естественно, его тянуло к жилищам иноверцев.

В Громоклее он оставался недолго, так как через несколько месяцев Бронштейны, видя, что мальчик подавлен, решили забрать его домой. Так он распрощался с Писаниями и со сверстниками, которые продолжили переводить стихи с непонятного иврита на непонятный идиш странной напевной речью5. Однако за несколько проведенных в колонии месяцев он научился читать и писать по-русски; и по