Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

На судостроительном заводе и фабриках Николаева работали примерно 10 тысяч рабочих, в основном мастера высокой квалификации, недурно зарабатывавшие, у которых хватало времени на то, чтобы читать книги и газеты. Однако до сей поры у них не было организации, даже профсоюза. Рабочие кварталы кишели религиозными сектами, отколовшимися от православной церкви. К этим сектантам и отправился Бронштейн. Он быстро заметил, кто из них больше интересуется религиозными догматами, а кто — политической подоплекой своих разногласий с православием. Среди них-то он и набрал первых членов Южно-русского рабочего союза. Он объединял их в небольшие кружки, в которых регулярно обсуждались текущие события и читались нелегальные брошюры. Еще до конца года союз насчитывал около 200 членов. По отчету, опубликованному после их ареста, мы можем во всех подробностях представить себе эту организацию. В нее входили слесари, столяры, электрики, швеи и студенты, главным образом в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет, но кое-кому перевалило и за сорок. Соколовская тоже была среди членов-основателей. Забыв о новогоднем скандале, она вернулась к Швиговскому, как только узнала о почине.

Очевидно, что название союза позаимствовали у другой организации с центром в Одессе, действовавшей на четверть века раньше. Прежний Южно-русский рабочий союз, основанный студентом Е.О. Заславским, был народническим по характеру и придерживался просветительно-пропагандистской линии Лаврова. Насколько удалось выяснить, союз имел примерно столько же членов, сколько и его преемник. В 1875 году полиция истребила его на корню. Руководители союза предстали перед Сенатом и в основном получили сроки на каторге. Заславский и несколько его товарищей умерли в тюрьме. Одного из основателей союза, Н.П. Щедрина, дважды приговаривали к казни и дважды заменяли казнь пожизненной каторгой. Долгие годы арестант был прикован к своей тачке, пока у него не помутился рассудок; тогда Щедрина перевели в Шлиссельбургскую крепость, где он мучился еще пятнадцать лет, и представить себе его мучения можно по «Запискам из мертвого дома» Достоевского. Легенда об этом мученичестве сохранилась в Южной России; вероятно, именно в память о нем Бронштейн назвал свою организацию Южно-русским рабочим союзом. Сам же он впервые выбрал себе псевдоним — Львов.

Это превращение мальчика, который всего за год до того казался избалованным богатеньким сынком, в основателя тайной организации, добровольно ступившего на тернистый путь революционера, совершилось очень быстро. Очевидно, в нем с рождения кипели и били через край энергия, пыл и воображение, которым обычные занятия не давали выхода. Он должен был служить какому-то делу, жертвовать собой; и когда он нашел такое дело, то страстный, юношеский темперамент вырвался на волю. И друзья и враги Бронштейна соглашались в том, что он был душой, глашатаем, организатором и самым энергичным членом Союза, целиком отдающим себя делу. «Наша группа была первой социал-демократической организацией в Николаеве, — говорит Зив в воспоминаниях, окрашенных приобретенной позднее враждебностью. — Успех нас так взвинчивал, что мы находились в состоянии, так сказать, хронического энтузиазма. И львиной долей этих успехов мы несомненно были обязаны Бронштейну, неистощимая энергия, всесторонняя изобретательность и неутомимость которого не знали пределов». Союз, продолжает Зив, в течение многих последовавших лет с гордостью оглядывался на период своего расцвета под руководством восемнадцатилетнего юноши, который своей верой, красноречием и личным примером заразил товарищей и заставил их позабыть обо всех личных привязанностях и заботах и полностью посвятить общему делу свою жизнь, мысли, силы и время. С уходом Бронштейна организация лишилась своего нервного центра, мозга. К Союзу больше не вернулся пыл его первых дней.

Конечно, по сравнению с любой обычной партией или организацией Союз был просто крохотным кружком. В отношениях с властью, против которой выступил Союз, он походил на бактерию, разлагавшую огромную гнилую тушу; по существу, это была одна из нескольких десятков бактерий революции, которые как раз принялись за дело.

Кружки, организованные в доках и на фабриках, распространяли прокламации и листок под названием «Наше дело». В прокламациях обсуждались вопросы местного значения, условия работы на заводах и судостроительных верфях, злоупотребления начальников и хозяев. Разоблачения не проходили даром; разоблаченным приходилось отвечать на выпады; а Союз парировал новыми листовками. «Какое чувство удовлетворения доставляли сведения с заводов и с цехов о том, как рабочие жадно читали, передавали друг другу и горячо обсуждали таинственные листки с лиловыми буквами. Они воображали себе автора листков могущественной и таинственной фигурой, которая проникает во все заводы, знает, что происходит в цехах, и через двадцать четыре часа уже отвечает на события свежими листками»12. «Наше дело», орган Союза, вызывал такой же обнадеживающий отклик. Организации не хватало денег, чтобы выпускать нелегальный листок. Рассказывают, что Бронштейн предложил тайком печатать его в одесской типографии Шпенцера — в пылу он не сознавал, какой вред может причинить родным, — но свои же товарищи убедили его этого не делать. Потом откуда-то появился чудаковатый доброжелатель с «планом революции»; он сказал, что для свержения царя нужно 100 тысяч рублей, на которые можно устроить тысячу крошечных подпольных типографий по всей России и наводнить рабочие кварталы антимонархическими прокламациями. Для начала доброжелатель подарил кружку гектограф; и Бронштейн взялся за работу засучив рукава. Он сам писал прокламации и листовки; сам переписывал их каллиграфическим почерком лиловой тушью (чтобы рабочим легче было их разбирать); сам иллюстрировал текст карикатурами; сам делал в жалкой каморке слепого товарища трафарет и снимал по сотне копий для каждого выпуска; сам заботился о распространении13. На одну страницу текста у него уходило около двух часов. «Иногда я в течение недели не разгибал спины, отрываясь только для собраний и занятий в кружках».

Политически Союз был тесным братством бунтарей совершенно безыскусных. Некоторые его члены звали себя народниками, другие марксистами, но это разделение не мешало их работе. Они могли работать сообща, потому что действовали в узких рамках. Они призывали рабочих к борьбе за повышение заработка и сокращение рабочего дня, и в этом разногласий между народниками и марксистами не было. Они предпочитали не обращаться к рабочим по политическим вопросам, о которых спорили в саду Швиговского. Такая деятельность, типичная для большинства подпольных организаций того времени, позднее получила название «экономической» из-за своей односторонней сосредоточенности на вопросах «хлеба насущного». Но именно это обстоятельство было причиной ее быстрого успеха. Если бы две конкурирующие группы попробовали бы привлечь на свою сторону рабочих, они только запутали все дело и потерпели полное фиаско. Только в рамках широкого и более основательного движения можно было серьезно бороться с разногласиями. Тем