Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

провинившихся директор оставил в классе после уроков, но первого ученика посчитал вне подозрений. И тогда несколько наказанных мальчиков выдали Леву. «Первый ученик второго класса — нравственный урод», — сказал оскорбленный учитель, указывая на мальчика, которым прежде гордился; и «урода» исключили из училища. Потрясение смягчилось пониманием и сочувствием, которое выказали Шпенцеры к своему подопечному, и снисходительностью отца, которого случай скорее позабавил, чем рассердил.

На следующий год Леву после сдачи экзаменов снова приняли в училище; он опять стал любимцем и гордостью преподавателей и старался больше не впутываться ни в какие неприятности. Правда, однажды в старших классах он вместе с другими учениками отказался писать сочинение для ленивого учителя, который никогда не читал и не возвращал тетрадей; но на этот раз обошлось без наказания. В автобиографии он, слегка рисуясь, так рассказывает о последствиях своего исключения: «Таково было первое, в своем роде политическое испытание. Группировки, которые сложились вокруг этого эпизода: ябедники и завистники на одном полюсе; открытые, отважные мальчики — на другом, и нейтральная, зыбкая, неустойчивая масса посредине — эти три группировки далеко не полностью рассосались и в течение последующих лет. В дальнейшей своей жизни я встречал их не раз, в самых различных условиях». В этом воспоминании второй класс одесского училища действительно походит на прототип коммунистической партии 1920-х годов с ее разделением на противников и сторонников Троцкого.

К тому времени начали оформляться внешность и характер мальчика. Он был недурен собой, загорелое лицо отличалось резкими, но правильными чертами, живой взгляд близоруких глаз блестел за стеклами очков, и густая грива угольно-черных, всегда расчесанных волос венчала голову. Он очень заботился о своей внешности: опрятный и аккуратный, хорошо и даже элегантно одетый, он имел «весьма буржуазный» вид. Юный Лев Бронштейн был жизнерадостным и бойким, но притом исполнительным и воспитанным подростком. Подобно многим одаренным юношам, он был очень занят собой и добивался превосходства. По его собственным словам, он почувствовал, что может более других. Мальчики, которые сближались с ним, признавали его верховенство. Это не могло не сказаться на характере. Макс Истмен, почитатель и критик Троцкого, говорит, что в нем рано и сильно развился дух соперничества, и сравнивает это качество с хорошо известным инстинктом скаковых лошадей. «Даже когда они неспешно бредут к месту отдыха, инстинкт заставляет их хотя бы одним белым глазом косить назад, не появится ли на дорожке соперник, считающий себя ровней. Для этого нужно постоянно осознавать собственное «я», и в целом такая черта характера очень неприятна — особенно с точки зрения лошадей, не предназначенных для скачек». Хотя Лева приобрел популярность среди школьных товарищей, ни один из них не стал его закадычным другом.

В училище никто не оказал на него заметного влияния. Его преподаватели, чьи характеры он так ярко изображает в автобиографии, представляли собой самую разношерстную компанию: одни были сравнительно хороши, другие отличались большой чудаковатостью или пользовались дурной славой взяточников; даже лучшим из них не хватало оригинальности, чтобы подстегивать его разум. Его характер и мысли формировались в доме Шпенцеров.

Там любили его, восхищались им, и мальчик отвечал воспитателям теплотой и благодарностью. Начиная с самых первых недель в их доме, когда он восторженно наблюдал за ребенком Шпенцеров, замечая его первые улыбки, и до последних дней своего пребывания с ними ничто не омрачило их нежной дружбы. Единственное, что противоречит идиллической картине, это история, которую Шпенцеры расскажут много лет спустя, о том, как вскоре после переезда в Одессу Лева продал несколько их самых дорогих книг, чтобы купить себе сластей. По мере взросления он все полнее сознавал, насколько ему повезло, что он нашел таких замечательных покровителей, и все ближе сходился с ними в интеллектуальных склонностях. В их доме частыми гостями бывали редакторы местных либеральных газет и литераторы. Беседы с ними и даже само их присутствие гипнотизировали мальчика. «Писатели, журналисты, артисты, — говорил он, — оставались для меня самым привлекательным миром, доступ в который открыт только самым избранным»; и на этот мир он взирал с трепетом, известным только прирожденному писателю, когда он впервые соприкасается с творцами и творениями на уготованном ему поприще.

Одесса не была ведущим или самым деятельным литературным центром; колоссы русской словесности не входили в число друзей Шпенцеров. Тем не менее в пятнадцать—шестнадцать лет мальчик благоговейно стоял на пороге храма, хотя и не видел у его алтаря ни одного из главных иерархов. Местная либеральная печать, страдавшая от постоянных нападок цензуры, имела своих смелых и одаренных авторов, например, таких, как В.М. Дорошевич, мастер полулитературных-полужурналистских очерков, в которых однажды преуспеет и сам Бронштейн. Фельетоны Дорошевича были излюбленным чтением Левы и старших. С тех пор как Шпенцеры занялись издательским делом, дом всегда полнился книгами, рукописями и корректурами, которые Лева прочитывал внимательно и с непреодолимым любопытством. Он взволнованно следил за процессом изготовления книги и с восторгом вдыхал запах печатного слова, к которому сохранил слабость даже в годы революционной и военной деятельности. Здесь он страстно влюбился в слово, и здесь впервые услышал похвалу местного автора, знатока и исследователя Шекспира, который прочел одно из сочинений Левы и с восхищением отозвался о том, как хорошо мальчик все придумал и изложил.

Не меньшей притягательной силой обладал для него и театр. «Я пристрастился к итальянской опере, которою очень гордилась Одесса. В шестом классе я стал даже давать платные уроки только для того, чтобы иметь деньги на театр. В течение нескольких месяцев я был безмолвно влюблен в колоратурное сопрано, которое носило таинственное имя Джузеппины Угет и казалось мне временно сошедшим с небес на подмостки одесского театра»6. Опьянение театром с его светом рампы, костюмами и масками, с его страстями и противоборствами весьма уместно у юноши, который в будущем сыграет свою роль с обостренным чувством драматизма и о котором поистине можно сказать, что сама его жизнь имела мощь и рисунок классической трагедии.

Из Одессы Лева возвращался в Яновку на летние каникулы и Рождество, а иногда для поправления здоровья. В каждый приезд он видел явные признаки растущего достатка. Он уезжал из хозяйства обычного зажиточного крестьянина; а хозяйство, куда он возвращался, все больше походило на помещичье имение. Бронштейны построили большой деревенский дом для себя и детей; однако они жили и работали, как в былые времена. Отец проводил дни за теми же занятиями, торговался с мужиками на мельнице из-за мешков с мукой, проверял коровники, следил за работниками, убиравшими урожай, и порой сам брался за косу. Ближайшее почтовое отделение и железнодорожная станция по-прежнему находились километрах