Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

возвращении в Яновку без устали переписывал отрывки из тех немногих книг, которые нашлись в доме, а позднее писал сочинения, вслух читал стихи и сам понемногу рифмовал. Он стал помогать отцу со счетами и бухгалтерией. Частенько его с гордостью показывали заехавшим в гости соседям и просили почитать стихи или показать рисунки. Сначала он смущался и убегал, но вскоре привык к восхищению окружающих и начал его добиваться.

Примерно через год после того, как Лева оставил еврейскую школу, в Яновку приехал гость, которому суждено было оказать решающее влияние на него в детские и отроческие годы. Этот гость — Моисей Филиппович Шпенцер, племянник госпожи Бронштейн из городской мещанской родни. Он жил в Одессе, занимался «немного журналистикой, немного статистикой», заразился либеральным брожением идей и за мелкий политический проступок лишился права учиться в университете. Во время его пребывания в Яновке, где он прожил все лето — Шпенцер приехал в деревню поправить здоровье, — он много времени уделял смышленому, но совсем необразованному любимцу семейства. Он вызвался увезти Леву в Одессу и заняться его образованием. Бронштейны согласились; и так осенью 1888 года экипированный новенькой школьной формой, нагруженный посылками со всевозможными вкусностями, которые только могла произвести яновская кухня, и орошаемый слезами печали и радости, Лева покинул отчий дом.

Одесса, город-порт на Черном море, была российским Марселем, только гораздо моложе, солнечным и веселым, многонациональным, открытым всем ветрам и влияниям. Южная кипучесть, любовь к зрелищам и темпераментная сердечность преобладали в характерах одесситов. Однако за семь лет, которые Лева провел в Одессе, его ум и личность формировались под влиянием не столько города и нрава тамошних жителей, сколько дома Шпен-церов. Едва ли он мог попасть в семью, более непохожую на родительскую. Сначала Шпенцеры имели скромный достаток; главе семейства приходилось нелегко из-за отсутствия работы, и тем временем главной кормилицей была его жена, начальница еврейской школы для девочек. Позднее Шпенцер стал довольно крупным издателем либеральной литературы. Американский писатель Макс Истмен, познакомившийся с четой Шпенцер примерно сорок лет спустя, описывал их такими словами: «дружелюбные, тихие, уравновешенные, умные». Они начали с того, что стали учить мальчика правильно говорить по-русски, а не на просторечной смеси украинского и русского языков; его манеры они отшлифовали так же, как и произношение. Впечатлительный мальчик готовился превратиться из деревенского сорванца в приличного гимназиста. Перед ним открылись новые интересы и удовольствия. По вечерам Шпенцеры читали вслух классическую русскую поэзию — Пушкина, Лермонтова и своего любимого Некрасова, поэта-гражданина, выразившего в стихах протест против народных бедствий. Лева завороженно слушал и, когда его заставляли спуститься с золотых облаков поэзии и отправиться в постель, сопротивлялся. От Шпенцера он впервые услышал историю Фауста и Гретхен, «Оливер Твист» тронул его до слез, и украдкой он прочел тяжелую и безрадостную пьесу Толстого «Власть тьмы», которую незадолго до того запретила цензура и о которой взрослые приглушенно шептались между собой.

Шпенцеры выбрали для Левы учебные заведения, но оказалось, что он не вышел годами для первого класса. Однако затруднение быстро разрешилось, когда громоклеевский регистратор в метриках перенес его дату рождения с 1879-го на 1878 год. Серьезным препятствием стало то, что в 1887-м, за год до поступления его в школу, правительство издало печально известный указ об ограничении приема евреев в средние школы, согласно которому их количество не должно было превышать десяти процентов, а в отдельных местах пяти или даже трех процентов от общего числа учеников. Чтобы поступить учиться, дети евреев проходили жесткий отбор на экзаменах. Лева, совсем не посещавший начальную школу, на экзаменах провалился. Год он ходил в подготовительный класс при той же школе, из которого ученики-евреи допускались в первый класс с правом первоочередного поступления.

В реальном училище Святого Павла — так называлась школа — не преподавали классических языков, но ученики получали лучшую по сравнению с обычными гимназиями подготовку по естественным наукам, математике и современным языкам: немецкому и французскому. Прогрессивная интеллигенция считала такой перечень предметов наилучшим, исходя из целей рационалистического и практического образования. Училище Святого Павла основала одесская община немцев-лютеран, но и оно не избежало русификации. Когда Лева поступил в училище, обучение в нем проходило на русском языке, но ученики, как и учителя, принадлежали к самым разным народам — немцам, русским, полякам, швейцарцам — и вероисповеданиям — православию, лютеранству, иудаизму, католичеству. В результате такого разнообразия национальностей и религий в училище возник определенный либерализм, несвойственный русским школам. В нем не преобладала ни одна национальность, не пользовалась привилегиями ни одна религия, даже православная. В худшем случае русский преподаватель мог исподтишка придираться к ученику-поляку или католический священник со сдерживаемой неприязнью досаждать еврею. Но откровенной дискриминации или гонений, из-за которых нерусские ученики чувствовали бы себя ущемленными, не было. Конечно, определенная дискриминация заключалась в самом факте, что официальным языком был русский; но возмутиться этим могли бы только немецкие родители и дети. И, несмотря на процентную норму, с первых дней после приема в школу к ученикам из евреев относились справедливо. В каком-то смысле училище Святого Павла дало Леве первое представление о космополитизме.

Он сразу же стал первым учеником в классе. Никому не приходилось следить за его учением или волноваться об уроках. Он всегда делал больше, чем от него ждали. Учителя быстро отметили его одаренность и усердие, а вскоре он приобрел популярность и среди старшеклассников. Однако он недолюбливал спортивные упражнения и физическую активность и, прожив семь лет на берегу Черного моря, ни разу не рыбачил, не катался на лодке и не плавал. Возможно, он сторонился спортивной площадки из-за одного несчастного случая: вскоре после поступления в училище он хотел повторить смелый прием на спортивной лестнице, но упал с нее и «всем телом ударился о лестницу». «Я извивался на земле, как червь... После этого я стал осторожнее с гимнастикой». А может быть, он чувствовал, что упражнения на открытом воздухе больше годились для Яновки: «Город представлялся мне созданным для занятий и чтения». Для уверенности в себе ему вполне хватало успехов в училище.

За семь лет, проведенных в реальном училище, он оказался замешанным в нескольких школьных скандалах, правда, без особенно дурных последствий. Одно время он издавал школьный журнал, который почти целиком писал сам; но, поскольку департамент образования запретил подобные издания, учитель, которому он показал номер журнала, предостерег его и велел прекратить это занятие. Лева послушался. Во втором классе несколько мальчиков, в том числе и он, решили проучить нелюбимого учителя — «устроить концерт», то есть проводить учителя дружным подвыванием с закрытым ртом. Нескольких