Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

полемику, он оказался самым непримиримым противником Соколовской. В их отношениях сплелись двойственные чувства, практически неизбежные между двумя молодыми людьми разного пола, близкими политическими противниками, которые регулярно встречаются в крохотном кружке, одновременно и влекут и отталкивают друг друга и не имеют возможности избежать этих встреч. Соколовская, будучи несколько старше Бронштейна — по словам одних, на шесть лет, по словам других, на десять, — конечно, имела более глубокий и основательный политический опыт, чем выпускник реального училища. Скромная, твердая в убеждениях и совершенно лишенная тщеславия, она упрямо излагала свои взгляды и держала себя в руках, даже когда незрелый оппонент делал ее объектом своих колкостей. Положение становилось нелепым. У Швиговского все были немного влюблены в девушку, а некоторые юноши даже сочиняли любовные стихи. Важные «измы» и серьезные вопросы, пробуждение любви и вирши — все смешалось, и тем непримиримее разгорались споры.

«— Все считаете себя марксисткой? — дразнил ее Бронштейн. — Как же молодая девушка, столь полная жизни, может терпеть эту сухую, узколобую, непрактичную чепуху?

— Как же может человек, — отвечала ему Соколовская, — считающий себя разумным, набивать себе голову туманными идеалистическими переживаниями?»

А иногда он смеялся над ее девической чувствительностью, которая плохо сочеталась с приверженностью марксизму, этому «низменному учению лавочников и торгашей».

Однако он постепенно начал постигать рассуждения Соколовской. Его внутренняя уверенность поколебалась. Тем более «жестоким» становился он в спорах, и тем более грубыми — его насмешки. В последний день 1896 года кружок собрался, чтобы подискутировать и справить Новый год. Явился Бронштейн и, к удивлению друзей, объявил, что сделался марксистом. «От радости Соколовская забыла даже удивиться, как это с ним произошел такой неожиданный переворот». Молодые люди поднимали стаканы за скорейшее освобождение рабочего класса, за падение царской тирании и тому подобное. Когда наступила очередь Бронштейна сказать тост, он встал, поднял стакан и, обернувшись к Соколовской, без видимой причины или повода выпалил: «Черт побери всех марксистов и тех, кто хочет принести сухость и жесткость во все отношения жизни!» Девушка ушла из сада, клянясь, что больше никогда, никогда не подаст руки этому мальчишке. Вскоре она уехала из города10.

Наступил Новый год, а члены кружка по-прежнему проводили время в одних разговорах. Бронштейн написал и отправил в народническую газету полемическую статью против марксизма, где «было много эпиграфов, цитат и яду. Содержания в ней было значительно меньше». Статья так и не увидела свет. Вместе с братом Соколовской он взялся сочинять пьесу о противоречиях между марксистами и народниками, но драматурги застряли на первом же или втором действии. В пьесе они хотели вывести народника в качестве положительного героя, противопоставив ему марксиста. По мере того как разворачивался сюжет, авторы удивленно заметили, что не кто иной, как марксист, вызывал все большую симпатию: он определенно чем-то напоминал Соколовскую. Еще кружок Швиговского устроил «бунт» в местной публичной библиотеке, дирекция которой подняла абонентную плату. Кружковцы собрали «общественность», привели новых членов и на годовом собрании свергли дирекцию — а это немало для дремотного городка.

Бронштейн позабросил учебу, однако к тому времени он успел достаточно выучиться, чтобы летом 1897 года сдать выпускные экзамены с отличием. И все-таки отец заподозрил что-то неладное. На каникулах в Яновке Лева рассуждал о свободе и свержении самодержавия. «Послушай, мальчик, этого не будет еще и через триста лет!» — ответил фермер, гадая, откуда его сын набрался таких идей. Скоро он проведал о новых знакомых Левы и строго-настрого приказал ему держаться подальше от сада Швиговского. Тогда Лева заявил о своем праве на «критический разум» и «свободную волю». Он сказал, что волен выбирать друзей по собственному вкусу, но раз он вышел из-под родительской власти, то больше не будет жить на отцовские деньги. Он отказался от содержания, стал давать частные уроки и переехал из своей уютной квартирки в избушку к Швигов-скому, где уже жило шестеро студентов, причем несколько туберкулезников. Перемена опьянила молодого человека: наконец-то свобода! Нет больше опрятного буржуйского сынка, служившего объектом восхищения и зависти для родителей прочих мальчиков. Его место занял настоящий народник, который, подобно зачинателям движения, «пошел в народ», чтобы слиться с ним, поселился в маленькой коммуне, где все одевались как сельскохозяйственные рабочие, клали свою копейку в общий котел и ели жидкую похлебку и кашу из общей жестяной миски.

Старый Бронштейн иногда приезжал из Яновки поглядеть, не исправился ли сын, устав от лишений и неудобств. Ничто не говорило об этом. Один из жильцов Швиговского, позднее известный редактор коммунистического издания, будет вспоминать «большого усатого крестьянина... который заходит в избу на рассвете и возвышается угрожающей и неумолимой фигурой. «Эй! — кричит он громко, как в трубу трубит. — Ты что, тоже сбежал от отца?» Сцены гнева перемежались равнодушными примирениями. Отец, видя, как рушатся его несбыточные надежды, проявлял нетерпение и не желал ни с кем считаться. Сын, униженный перед товарищами, для которых он хотел быть образцом для подражания, отвечал ему резко и непочтительно. В споре столкнулись одинаковые характеры — та уверенность в своей правоте, то же упрямство, та же гордость и похожие трубные голоса. Когда Лева поступил в Одесский университет, чтобы изучать математику, казалось, что все еще можно поправить: даже чистая математика была в глазах его отца предпочтительнее попыток свергнуть царя в сомнительной компании. В университете Лева проявил исключительное прилежание к своему предмету. Но университет никак не мог тягаться с садом Швиговского; а исчисление нельзя было противопоставить революции. Он пробыл в Одессе недолго, но достаточно, чтобы завязать знакомство с тамошними революционерами и получить от них подпольные брошюры и газеты, с которыми он победоносно вернулся в Николаев.

Потом наступила тревожная весна 1897 года. В марте покончила с собой курсистка, приговоренная за политические взгляды к заключению в Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге, — она сожгла себя в камере. Событие спровоцировало бурю протестов и демонстраций в университетах. В ответ власти выслали многих студентов. Последовали новые протесты и демонстрации. Даже «полицейская» Одесса пришла в возбуждение. Студенты, приезжавшие из Киева, приносили с собой в сад Швиговского новое волнение и возмущение. Бронштейн и его товарищи почувствовали, что наконец пришла пора перейти от слов к делу.

«Однажды он таинственно отозвал меня в сторону и предложил принять участие в организуемом им рабочем союзе. Народничество было отброшено в сторону: по плану эта организация должна была быть социал-демократической, хотя Бронштейн этого названия избегал... и предложил назвать организацию «Южно-Русский Рабочий Союз»... Когда я вступил в организацию, — продолжает Зив, — я пришел на все готовое. У Бронштейна