Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

только Диего закончит свой. Затем Фрида в самой доступной пониманию манере описывает, в чем состоят эти «трудности»:

Диего теперь гораздо счастливее, чем тогда, когда Вы его видели. Он хорошо ест, хорошо спит и очень энергично работает. Я часто вижу его, но он не хочет жить в одном доме со мной, потому что любит быть один, и говорит, что я всегда хочу, чтобы его бумаги и другие вещи лежали в порядке, а он любит, чтобы они были в беспорядке. Что ж, так или иначе, но я изо всех сил забочусь о нем на расстоянии и буду любить его всю свою жизнь, даже если он и не хотел бы этого.

Фрида подписала письмо, как она имела обыкновение это делать, отпечатком губ, накрашенных ярко-розовой губной помадой, и окружила отпечаток розовыми перышками (тоже по привычке) в знак своей любви.

Диего и Фрида продолжали принимать гостей и появляться вместе на публике. Друзья вспоминали, какое смятение вызывало появление разведенных супругов, всегда с опозданием, в ложе Риверы в концертном зале Дворца изящных искусств, куда их сопровождали его дочери, очередная любовница и даже Кристина Кало или Люпе Марин. Один из таких случаев вспоминает Паркер Лесли:

Никто не обращал внимания на танец Кармен Амайи. Все уставились на Фриду, на которой было надето тиуанское платье и все золотые украшения, подаренные ей Диего и звеневшие, как рыцарские доспехи. Прямо-таки византийское богатство императрицы Теодоры, смесь варварства и элегантности. У нее было два золотых зуба, и иногда она снимала коронки и надевала золотые с розовыми бриллиантами спереди, так что у нее действительно была сверкающая улыбка.

Фриде была приятна компания историка искусства, потому что Лесли не только восхищался ею как личностью, но и обожал ее работы. «Для нее работа была лучше, чем любовь», – говорит он.

Когда танцовщица ушла отдохнуть, Фрида взяла за руку красавца-американца и повела его к бару. Толпа расступилась перед ними, как если бы она была королевой.

Фрида была откровенно обольстительна. Она любила «танец флирта» и хорошо его исполняла. Но даже когда она развлекалась с другими, ее истинные интересы оставались сфокусированными на Диего. Как народный костюм скрывал Фридины физические недостатки, так же ее брильянтовая улыбка и ее откровенный флирт прятали боль отставки. На людях она вся вибрировала, вела себя бесшабашно, открыто вступала в любовные отношения. У нее была связь с испанским беженцем Рикардо Ариасом Виньясом, которого она, возможно, встретила, работая на Испанскую республику. В частной жизни она доверяла свою боль лишь немногим близким друзьям – и своему искусству.

«Ник, дорогой, – писала она Нику Мюрею 13 октября, – я не могла написать тебе раньше, поскольку с тех пор, как ты уехал (Мюрей в сентябре был в Мексике. – Примеч. авт.), мои отношения с Диего становились все хуже и хуже, пока не пришли к концу. Две недели назад мы начали разводиться. Не нахожу слов, чтобы рассказать тебе, как я страдаю, и, зная, как я люблю Диего, ты должен понять, что эти трудности не окончатся до конца моей жизни, но после последнего сражения, которое было у нас с ним (по телефону), потому что я почти месяц не видела его, я поняла, что для него будет лучше, если он уйдет от меня… Теперь я чувствую себя настолько никуда не годной и одинокой, что мне кажется, будто никто в мире не страдает так, как я, но, разумеется, я надеюсь, что через несколько месяцев все будет по-другому».

Конец 1939 года и зиму 1940-го Фрида проболела и испытывала депрессию. Она подцепила где-то грибковую инфекцию на пальцах правой руки, отчего иногда не могла работать, и, что еще хуже, ужасно болел позвоночник. Некоторые доктора, с которыми она советовалась, предлагали сделать операцию, другие – возражали. Доктор Хуан Фарилл говорил ей, что она нуждается в полноценном отдыхе, и заказал для нее аппарат, весом в двадцать килограммов, который должен был вытянуть позвоночник. На фотографии, сделанной Николасом Мюреем, она закована в этот механизм; сдержанное выражение лица кричит о сильнейшем страдании из-за неподвижности. К концу 1939 года она уже была в таком отчаянии, что в течение дня выпивала по целой бутылке бренди.

Несмотря на одиночество, Фрида избегала общения, особенно с общими с Диего друзьями. В октябрьском письме к Мюрею она говорила, что не виделась с Коваррубиасами и с Хуаном О’Горманом, потому что «я не хочу видеть никого из тех, кто рядом с Диего». Она пишет Вольфгангу Палену, что отказывается встречаться с ним и Алисой Раон, потому что сейчас находится в тяжелейшей ситуации, и лучшее, что она может сделать для своих друзей, – это отстраниться от всех. В январе она писала Мюрею: «Никого не вижу. Я почти весь день провожу дома. Как-то заходил Диего, уверял меня в том, что в мире нет никого, подобного мне! Какая чепуха! Я не могу его простить, и это все». Спустя годы в своей автобиографии Ривера вспоминает о разводе с Фридой со свойственной ему смесью самоосуждения и самовосхваления. По крайней мере, он был осведомлен о душевной травме Фриды:

Я никогда не был верным мужем… даже с Фридой. Как и с Анхелиной и Люпе, я прощал себе капризы и любовные интриги. Теперь, тронутый чрезвычайностью Фридиного состояния (он ссылается на ее болезнь. – Примеч. авт.), я начал расценивать себя как партнера в браке. Мало чего я могу сказать в свою защиту. И, однако, я знаю, что не мог бы перемениться.

Однажды, обнаружив, что у меня роман с ее лучшей подругой (он имеет в виду Кристину. – Примеч. авт.), Фрида ушла от меня только для того, чтобы вернуться с несколько убавившимся самолюбием, но с той же любовью. Я слишком любил ее, чтобы желать быть причиной ее страданий. Чтобы избавить ее от дальнейших страданий, я решил жить врозь с ней.

Вначале у меня только мелькала идея развода, но, когда мои мысли не нашли ответа, я открыто сделал предложение. Фрида, которая в этот момент лечилась, спокойно отвечала, что она вытерпит что угодно, лишь бы вовсе не потерять меня.

Наши отношения становились все хуже и хуже. Однажды вечером, поддавшись импульсу, я позвонил ей, умоляя согласиться на развод, и от волнения изобрел глупый и вульгарный предлог. Я настолько сильно боялся длинного, разбивающего сердце объяснения, что импульсивно выбрал самый короткий путь.

Это сработало. Фрида заявила, что тоже хочет немедленного развода. Моя «победа» быстро обернулась ссадиной на сердце. Мы были женаты 13 (в действительности 10. – Примеч. авт.) лет. Мы все еще любили друг друга. Я просто хотел быть свободным в отношениях с любой женщиной,