Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

В середине мая Мюрей пишет:

Дорогая, дорогая Фрида. Я должен был давным-давно тебе написать. Мы живем в мире препятствий.

Тебя охватило отчаяние, но и меня – не меньшее, когда я оставил тебя в Н.-Й. и когда узнал от Эллы П. [Пареске] все о твоем отъезде.

Я не был поражен или рассержен. Я понимал, насколько ты была несчастна, как тебе необходимы твое окружение, твои друзья, Диего, твой собственный дом и образ жизни.

Я знал, что Н.-Й. был лишь временным заменителем, и, надеюсь, ты по возвращении нашла свое убежище невредимым. Между нами всегда незримо стоял третий. Я постоянно это чувствовал. Об этом мне говорили твои слезы, когда ты слышала его голос. Тем не менее я безмерно благодарен за Счастье, которое столь щедро дарила мне половина тебя. Моя дражайшая Фрида, как и ты, я изголодался по истинной любви. Когда ты ушла, я понял, что все кончено. Тебя так мудро вел твой инстинкт. Ты должна была сделать единственную логическую вещь, потому что я не мог переместить для тебя Мексику в Н.-Й., и я понял, насколько это важно для того, чтобы ты была счастливой…

Моя любовь к тебе странным образом не изменилась и не желает меняться. Твои картины – это радость для меня. Очень скоро отправлю тебе тот цветной портрет, который я обещал. Он теперь на выставке в Центре искусств Лос-Анджелеса. Я хочу знать все, что ты хотела бы, чтобы я знал.

Если даже Фрида и уехала домой из-за того, что нуждалась в «своем окружении», совершенно очевидно, что она была глубоко уязвлена тем, что Мюрей завязал отношения с женщиной, на которой и женился в июне. Один из друзей вспоминает, что, когда Фрида вернулась в Мексику, она была несчастна, потому что ее увлек и обманул «красивый американец», и причиной этому было то, что ее физические недуги препятствовали физической свободе в выражении сексуальности. Красивый американец вполне мог быть Мюреем. Определенно одно: заключительная часть его майского письма скорее нежная, чем пылкая.

В отчаянии Фрида звонит ему по телефону из Мексики, и он пишет:

Дорогая, ты должна собраться и сама выбраться, приложив все усилия. Ты до кончиков пальцев одарена Господом Богом, и никакие сплетни не отнимут у тебя этот дар. Ты должна работать, работать, писать, писать, работать, работать. Ты должна верить в себя и свои силы. Также я хочу, чтобы ты была уверена, что я остаюсь твоим другом, что бы ни случилось с тобой или со мной. Ты должна понимать, что я имею в виду. Мне неловко писать тебе о любви и сердце, потому что я не уверен, правильно ли ты истолкуешь то, что я хочу сказать…

Никогда не перестану заботиться о тебе. Это невозможно! Лучше лишусь своей правой руки, уха или мозгов. Фрида, ты – великий человек, великий художник. Я знаю, ты будешь жить достойно. Также я знаю, что я тебя ранил. Попытаюсь залечить эту рану дружбой, которая, надеюсь, так же важна для тебя, как и для меня.

13 июня она пишет прощальное письмо, в котором есть нечто от резкости ее первого «Автопортрета» и вовсе нет ничего от бодрости ее прежних писем к Мюрею или от дерзости автопортретов предыдущих лет:

Ник, дорогой, я получила мой замечательный портрет, который ты мне послал, и нахожу его еще более прекрасным, чем в Нью-Йорке. Диего говорит, что это так же изумительно, как Пьеро делла Франческа. Для меня – это даже больше, это – сокровище, и, кроме того, он всегда будет напоминать мне то утро, когда мы вместе завтракали в кафе «Барбизон-Плаза», а потом пошли к тебе в магазин, чтобы сделать фото. Это – одно из тех. А теперь оно рядом со мной. Ты всегда будешь внутри моей пурпурной накидки (с левой стороны). Миллион благодарностей за то, что ты мне его послал.

Когда несколько дней тому назад я получила твое письмо, я не знала, что мне делать. Должна сказать тебе, что слезы мне не помогают. Я чувствовала, что-то застряло у меня в горле, будто я проглотила целый мир. Не знаю наверняка, сошла ли я с ума, ревновала ли, злилась, но первое ощущение было ощущением величайшего отчаяния. Множество раз читала твое письмо, думаю, что это было слишком, и теперь наконец я осознала то, чего не видела вначале. Сейчас я очень четко все понимаю, и единственное, что хочу тебе сказать, – ты заслуживаешь в жизни всего самого лучшего, потому что ты один из немногих людей в этом мерзком мире, кто честен по отношению к самому себе, и это единственное, что действительно ценно. Не понимаю, почему, узнав, что ты счастлив, я на мгновение почувствовала себя уязвленной, так глупо иногда относятся к жизни мексиканские девушки! Но я знаю, что ты простишь мне эту глупость. И тем не менее ты должен понимать, что независимо от того, что происходит с нами в жизни, ты для меня всегда будешь тем самым Ником, которого я встретила однажды утром в Нью-Йорке. Я рассказала Диего, что ты скоро женишься. Он рассказал об этом Розе и Мигелю [Коваррубиас], когда они пришли к нам в гости, и я им подтвердила это. Мне очень неловко, что я должна была это сказать, прежде чем спросить у тебя разрешения, но что сделано, то сделано, и я умоляю тебя простить мой неблагоразумный поступок.

Хочу попросить тебя о великом одолжении: пожалуйста, пошли мне маленькую диванную подушечку, не хочу, чтобы кто-то еще пользовался ею. Обещаю сделать тебе другую, но я хочу ту, которая теперь лежит на диване внизу, около окна. Еще одна любезность: не позволяй ей дотрагиваться до огневых сигналов на лестницах (ты знаешь, до которых). Если можешь, и это не будет для тебя затруднительно, не езди на Кони-Айленд с ней, особенно в полулуние. Убери мое фото, которое было на камине, и поставь его в комнате Мэм в магазине, я уверена, что она все еще любит меня, как раньше. Кроме того, другой даме не очень-то приятно видеть мой портрет в твоем доме. Мне хотелось бы еще многое сказать, но нет смысла досаждать тебе. Надеюсь, что ты и без слов понимаешь все мои желания…

О моих письмах к тебе – просто отдай их Мэм, и она пошлет их мне. Не хочу никаким образом затруднять твою жизнь.

Пожалуйста, прости меня за то, что я веду себя как старомодная возлюбленная, которая просит вернуть ей ее письма, это выглядит смешно, но я делаю это не