Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

Чего стоит «Всадник»? Он скоро будет напечатан, и вечное разочарование снова посетит мое сердце, которое, кстати, вовсе не беспокоится. Мой талант? Я об этом больше не думаю и наслаждаюсь жизнью самой по себе, которая является единственной вещью — аб-судной и неделимой, — составляющей ужасающий контраст со смертью.

Я снова объявляю, что ухожу из журнала, на этот раз серьезно: я исчерпал весь свой гнев, и мне больше нечего доказывать. Поскольку то, что я хотел доказать, это насмешка. Теперь немцы не больше фашисты, чем французы, и все это теряется в ропоте горы трупов. Мир мрачно агонизирует. Но остается красота. Вместе с Белукией мы гуляли по лесу в Шантийи: появились первые нарциссы, фиалки, а мы шли как старая, безмолвно прогуливающаяся парочка. Мы шли под ручку, но думали о вещах, отдалявших нас друг от друга, иногда внезапно испуганно и с печалью поворачиваясь друг к другу лицом. Мы еще слишком молоды, чтобы неистребимая нежность успокоила нас, хотя мы уже не любовники, как тогда, до 1939 года. Но деревья по-прежнему прекрасны.

20 марта

Я получил коммунистическую листовку, в которой сказано, что из моих последних статей, появившихся в журнале[303], видно, что я боюсь; да, разумеется, я боюсь. Можно было бы испугаться и по менее важной причине. Работать в течение двух лет для Европы, от которой немцы неизвестно чего хотят; находиться в гуще людей, которые хотят, чтобы Европа стала английской, американской или русской; за долгое время это может утомить. А от утомления рождается страх, особенно когда события принимают дурной оборот. Я боюсь, вот только чего я боюсь? Не смерти, но агонии, агонии идущей от невозможности воевать в сильном подразделении, и от колебаний относительно того, какой смысл следует придавать итоговой ситуации.

Должен ли я покончить с собой или покинуть родные места, чтобы продолжать борьбу? Если бы я был абсолютно уверен, что у меня кроме самоубийства нет другого выхода, тогда бы я уже больше не боялся, потому что смерть привлекает меня, она меня соблазняет без конца. Есть еще к тому же тот глупый факт, что все это меня утомляет, что я уже два года как страдаю от последствий ярости, охватившей меня после перемирия, совсем как в 1937–1938 годах я страдал от ярости, охватившей меня в 1936 году. В действительности же меня интересуют только исследования религии, которые вовсе не завершатся созданием произведения, и если бы я остался в живых, это бы завершилось полным отказом от писательства.

Я думаю, что уже решительно покончил с журналом. Я воспользовался тем предлогом, что не получил достаточно материалов, достойных опубликования; это правда, но отчасти вызвано моей ленью или отсутствием моей доброй воли; Геллер[304] говорит мне, что не позволит Полану продолжать журнал без меня; я в этом сомневаюсь. Меня бы очень развлекло посмотреть, как эти господа будут, наконец, открыто сотрудничать с немцами. Поскольку немцы вынуждены «ладить» во Франции с либерально-демократическим большинством и поскольку их людьми являются Лаваль и Катала[305] — почему бы тогда и не заниматься, чем хочешь, все равно под тобой витает тень Полана.

Фашизм во Франции явно приговорен: во-первых, французами, которые его всегда боялись и всегда его избегали в глубине души, и они нашли хороший предлог, чтобы объяснить свое отвращение: правительство Виши оказалось карикатурой на фашизм; затем приговорен американцами и англичанами; наконец, немцами, которые поняли, что во Франции он невозможен и что он не нужен и им самим ни в коем случае, потому что если он в конечном счете возобладает, то станет угрозой для самих немцев.

Итак, мне нужно было всего лишь удалиться в свое укрытие, однако демон бесполезных поступков увлек меня назад, в партию Дорио, где дважды в месяц меня пытаются вытянуть на какие-то жалкие и бессмысленные мероприятия.

Мое чутье оказалось верным еще несколько лет назад, когда я говорил себе, что во Франции все бесполезно и что все совершающееся там является отдаленным и ослабленным отзвуком того, что происходит во всем мире; и что оставшиеся у некоторых силы, должны быть употреблены на искусства умирающие, но еще хранящие свое очарование, или на метафизику, которая канет в Лету вместе с последним человеком.

Я пишу сейчас новеллу «Римская интермедия», в которой подробно описан мой роман с Корой Каэтани в 25–26 гг. Во всяком случае это очень точный рассказ, в котором ничего не выпущено; это настоящее воспоминание. Я диктую свои воспоминания о моих первых шагах в литературе, о моей политической деятельности в 40–41 гг. И еще я пишу точный рассказ о моих первых сексуальных опытах[306]. Я мечтаю написать один-два романа. Один из них будет отвратителен: «Научиться преступлению»[307]. До сих пор еще не написан подробный роман о преступнике, да еще о таком который бы исчерпал всю гамму преступлений: кражу, убийство, обман и т. п. Этакое сочетание Раскольникова и Лафкадио. Этакий Раскольников, обладающий пониманием беспричинного, и этакий Лафкадио, обладающий истинной смелостью Раскольникова. Совершив серию убийств, этот человек полностью покинет пределы общества и насовсем погрузится в мистику. Следовало бы это обосновать тщательным исследованием его сексуального опыта и его безрассудных поступков. В этом я достигну наконец-то того предела, к которому стремился в своих романах. Я был смелым эссеистом только потому, что был робким романистом.

21 марта

Если англичане высадят десант и отбросят немцев, или если немцы в результате контратаки сдадутся русским, или — как надеются англичане — немцы покинут Запад и укроются на своей территории, не отступив при этом на Востоке… — то что же тогда произойдет? Если англичане и русские надавят вместе, то Германия определенно падет. Кто тогда оккупирует Германию? Одни англичане? Или только русские? Или те и другие вместе? Но в последнем варианте англичане окажутся в непосредственном соприкосновении с коммунистами, не так ли? Если русские оккупируют всю Германию, они ее поглотят и станут непобедимыми в Европе. Если Германию займут англичане, они ее ослабят, превратив ее в легкую добычу для коммунистов — как соседних, так и внутренних. Или же англичане сохранят гитлеровскую структуру, и тогда все начнется сначала.

13 апреля

Я еще раз попытался стряхнуть с себя это ярмо — журнал; я объявил, что не могу дальше его издавать, потому что не имею достаточно рукописей. И в самом деле, мне нехватает рукописей; но это вовсе не по причине террора голлистов, который