Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

путем введения другого отношения – отношения несерьезной игры, которая в своем восприятии опирается на нарушение романного канона.

Так было с Томом Джонсом-найденышем у Фильдинга.

«Русские сказки» Чулкова представляют нам ту же сложность и искусственность в сведении отдельных новелл. Часто даже трудно указать границы отдельных групп сказок. Том третий и четвертый заняты сложным рядом приключений: приключением Баломира государя Унов, повестью царевича Доброслава и продолжением Баломировых приключений.

Баломир идет и попадает в сеть зависящих друг от друга очарований. Эпизоды связаны между собой волшебными предметами, превращающимися друг в друга.

Так заполнена вторая часть третьей книги.

Четвертая книга связана тем, что для снятия очарования нужно узнать приключения Зелиама по прозванию Странноприимца. Но для этого нужно узнать приключения сумасшедшего звонаря. Приключения сумасшедшего звонаря можно узнать только после того, когда узнаешь повесть о сапожнике, который не мог работать по причине рвоты, одолевающей его, едва он сделает два стежка. Но повесть сапожника можно узнать только после того, когда будет узнано, почему рыбак никак не может починить свои сети.

Я писал уже в книге «Теория прозы» о том, что сложные сюжетные построения развязываются у Диккенса путем собирания всех героев в одном месте и рассказывания ими друг другу всех обстоятельств.

Так сделано и у Чулкова.

Но люди собираются иным способом – они приезжают на облаке и на волшебной лодке. После прибытия идет рассказ волшебницы Зимонии и повествования короля волшебников. Все развязывается, а звонарь, сапожник и Зелиам оказываются детьми рыбака, жены же их оказываются сестрами, дочерьми Зимонии и короля волшебников.

Мотивы чулковских сказок, в большей своей части, восходят к «1001 ночи», но весьма часто обращены. Например, муж замечает, что жена его ничего не ест днем. Ночью он проследил ее, оказывается, что она сосет гной из трупов. Воспоминание об этом вызывает рвоту у мужа (сапожника). Но впоследствии оказывается, что это труп одного погибшего царя, у которого нужно высосать из раны обломок волшебного копья, и что труп этот представляется женщине волшебно прекрасным, а гной превращен в нектар.

Эта неубедительная инверсивность показывает нам, что Чулков работал, уже отталкиваясь от ставшего традиционным материала.

Наше представление о наивности и первоначальности старой литературы само наивно и первоначально. Мысль о возникновении литературы в Петровскую и Екатерининскую эпоху из ничего тоже, конечно, совершенно наивна, так же как наивно представление о неподвижности форм русской сказки.

Все время совершаются открытия то одного, то другого писателя. Пора с этим кончить и перейти к анализу борющихся литературных рядов.

Линия от русской повести к Чулкову ясна. Ясна линия от Чулкова к Нарежному, Булгарину, Вельтману и Гоголю. Переодетые мертвецами монахи у Чулкова («Пересмешник») спокойно продолжаются у В. Нарежного переодетыми чертями и ведьмами – любовниками в монастырях. (Бурсак.)

Я говорю об этом примере не потому, что он представляет сущность литературной традиции, а потому, что по таким деталям, как по щепке на воде, можно легко проследить движение воды.

Иронический «Кащей Бессмертный» Вельтмана, точно так же как сказки Даля, спокойно продолжают традицию XVIII века.

Иногда совпадения более сложны. У В. Нарежного, например, бой казаков с поляками дан на снижающей параллели драки бурсаков.

…Надобно признаться, что в начале битвы руки и ноги мои задрожали, сердце забилось, зубы щелкали как во время лихорадочного озноба; но благодарение Промыслу, мой добрый гений в самую пору подоспел ко мне на помощь. Он шептал на ухо: Стыдись, храбрый бурсак! Отчего ты робеешь и трепещешь? Разве редко во время твоего риторства и философствования в бурсе случалось тебе ратовать на кулачных боях с семинаристами? Разве там не проливались токи крови, не летели на воздух зубы, не трещали чубы, усы и пучки? Поверь, друг Неон! ты и теперь на кулачном бою с Поляками. Поражай храбро по чему ни попало, и ты останешься победителем… (В. Нарежный. Бурсак. Малороссийская повесть. Мск. 1824 г., ч. III, стр. 86–87).

То влияние, которое Нарежный имел на Гоголя, может быть прослежено самыми различными путями, но один из простейших способов – это реальное указание на то, что Гоголь помнил битвы в «Бурсаке» Нарежного, создавая свое описание боя. Посмотрим, как образ боя школьной драки прошел у Гоголя.

…Оглянулся Андрей: перед ним Тарас! Затрясся он всем телом и вдруг стал бледен, так школьник, неосторожно задравший своего товарища и получивший за то от него удар линейкою по лбу, вспыхивает, как огонь, бешеный выскакивает из лавки и гонится за испуганным товарищем своим, готовый разорвать его на части, и вдруг наталкивается на входящего в класс учителя: вмиг притихает бешеный порыв и упадает бессильная ярость… (Н. Гоголь. Тарас Бульба. Сочинения. Ред. К. Халабаева и Б. Эйхенбаума. М.–Л. 1927 г., т. I, стр. 306–307).

Мотивировка образа у Гоголя иная, чем у Нарежного, и более удачная, но сфера поиска та же самая.

Возражение, покоящееся на том, что я часто сближаю между собою явления, далеко расположенные во времени, неосновательно, так как литературное произведение живет чрезвычайно долго, гораздо дольше журнальной рецензии о нем. Для молодого Ключевского, например, издания Новикова были реальным чтением, нормальной литературной пищей.

Русская проза XVIII века совсем не мала и не ничтожна. Но она обслуживала не главенствующий класс.

Появление Гоголя совпадает с появлением Смирдина.

В буржуазное время Николая I победа купца и чиновника над дворянином была временем торжества Гоголя, старой «буржуазной» линии русской прозы. Оно же было «время Смирдина», перенесшего методы лубочной торговли в высокую литературу. (См. книгу «Словесность и коммерция».)

Этот переход одновременно канонизировал старую младшую литературу и обессилил, как я уже говорил, ее прямых продолжателей-«лубочников».

Борьба за крестьянство и движение Льва Николаевича в эту сторону – эта попытка блока, попытка превращения великого барина в великого мужика – в меньшей мере способствовала восстановлению имени Матвея Комарова.

Вот что писал Лев Николаевич в журнале «Ясная Поляна» за январь 1862 г.:

…Мужик платит гривенник за книжку и потому требует, чтоб ему дали то, что ему хочется, а не то, что хочется воспитателю народа. Бояться же за то, что народ испортится от того, что в него попадется книжка, которая нам не нравится, было бы все то же, что бояться, чтоб вода Волги не испортилась оттого, что в нее впадает серный ключ. Отчего в нашем классе мы не ропщем на то, что писатели отвечают на наши требования. Ежели мы любим чувствительное, – они дают нам чувствительное, мы обличительное, – и с радостью приветствуем обличителей. Почему же для этого сфинкса-народа не должно предложением отвечать на требование? Ежели народ хочет читать Английского Милорда, то какое мы имеем право жалеть об этом и предлагать ему сочинения о том, какие, по нашему мнению, нужны для народа добродетели? Ежели мы не умеем или не любим отвечать на требования народа, то, казалось бы, проще всего нам отвернуться от этого неразумного народа. Ежели же мы уж во что бы то ни стало хотим образовать этот несчастный народ, то дадимте ему то, что он требует. Ежели нам кажется, что Гуак, или непреоборимая верность дурная книга, напишем критику на Гуака, выпишем его содержание, объясним, почему она нехороша. Ежели и это трудно, то попробуем перевести Гуака с того выспренного, обольщающего полуграмотного чтеца, языка на понятный язык, и, может быть, мы убедим народ в том, чего нам хочется… Все это мы написали только для того, чтобы не ввести в заблуждение критика, встретившего в наших книжках, очень может быть, переделки Ермака с плясками и танцами или