Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

это никуда не уходит. Позже пришли дни, новые дни, полные тобой. Я говорю тебе, что твоя дочь – это моя дочь, кукольный народец в твоей большой комнате – наш общий.

Huipill (сорочка) с пурпурно-красными лентами – твоя. Мои же – старые площади твоего Парижа, главным образом площадь Вогезов, такая забытая и неподвижная. Змеи и кукла-невеста тоже твои, так сказать – это ты. На кукле то же платье, которое она не хотела снять в день свадьбы, когда мы нашли ее почти спящей на грязной улице. Мои юбки с кружевными оборками и старая блузка… создают портрет только одной отсутствующей персоны. Но цвет твоей кожи, твоих глаз и твоих волос меняются под ветром Мексики. Ты также понимаешь, что все, что видят мои глаза, все мои ощущения, каковы бы ни были расстояния, – это Диего. Одежда, цвет цвета, провода, нервы, карандаши, листы бумаги, пыль, клетки, война и солнце – все, что живет не в минутах циферблата часов и не в календарных датах, не в пустых взглядах, – это ОН. Ты чувствуешь это, и потому ты позволила, чтобы корабль увез меня из Гавра, где ты так и не сказала мне прощальных слов.

Я буду всегда продолжать писать тебе глазами. Поцелуй маленькую девочку.

16. «Что дала мне вода»

На приглашение в пантеон сюрреалистов Фрида ответила невинным испугом. «Я никогда не знала, что я – сюрреалист, – сказала она, – до тех пор, пока в Мексику не приехал Андре Бретон и не сказал мне об этом. Единственное, что я знаю, так это то, что я пишу, потому что мне это необходимо, и я всегда пишу то, что возникает у меня в голове, особенно не раздумывая об этом».

Здесь ее наивность несколько смешана с хитростью. Фрида Кало хотела, чтобы ее воспринимали как нечто особенное, как ту, чьи личные фантазии в основном питались мексиканскими традициями, это было важнее, чем какие-то иностранные «измы». Это как раз именно то, что хотели видеть в ней Бретон и Ривера; и действительно, ее искусство поражает изобретательностью и откровенностью, своей очевидной свободой от влияния направлений европейского искусства. Но Фрида была не так уж проста, она очень хорошо знала искусство прошлого и настоящего, чтобы считаться совершенно «непорочным», создавшим себя самое художником, если таковые вообще существуют. Выразительное заявление Фриды выглядит подозрительно похожим на то, как Бретон определял сюрреализм:

«Чисто психический автоматизм, благодаря которому кто-то выражается вербально, в письме или другим способом, истинное функционирование сознания. Диктат мысли при отсутствии любого контроля, основанного на здравом смысле и вне какой бы то ни было эстетики и морали».

Теории Бретона наверняка достигли и Мексики, и Фрида, конечно, не могла их игнорировать. Более того, она знала, что ярлык сюрреалиста должен вызвать шумный успех у критиков, и была счастлива тем, что ее приняли в круги сюрреалистов – сначала в Нью-Йорке, где галерея Жюльена Леви была очагом этого направления, а затем и в Париже. Возражай она против этого ярлыка, ее друг Мигель Коваррубиас не определил бы ее как сюрреалиста в каталоге «Двадцать веков мексиканского искусства», выпущенном к выставке в нью-йоркском Музее современного искусства. С другой стороны, Фрида была уверена, что не сама она дала себе это определение. Историк искусства Антонио Родригес цитирует Фриду:

Я обожаю сюрприз и неожиданность. Мне нравится двигаться вне реализма. По этой причине мне хотелось бы видеть, как с книжных полок спрыгивает лев, а не книги. Моя живопись естественно отражает эти пристрастия и также состояние моего мышления. И, без всякого сомнения, правда то, что во многом моя живопись может иметь отношение к сюрреализму. Но у меня никогда не было намерения создавать картины, которые могли бы соответствовать некой классификации.

Нечего и сомневаться по поводу того, что было самым модным направлением в международных кругах искусства в 1940 году. Когда 17 января в Галерее современного искусства Инес Амор в Мехико открылась Международная выставка сюрреализма, она явилась значительным культурным и социальным событием. Эта выставка уже проехала от Парижа до Лондона; она была организована Андре Бретоном, перуанским поэтом Сесаром Моро и художником-сюрреалистом Вольфгангом Пааленом, который вместе с женой Алис Раон, подругой Фриды и тоже художницей-сюрреалистом и поэтом, эмигрировал в 1939 году в Мексику. Список приглашенных на вернисаж, опубликованный в газете, включал в себя «всю Мексику».

Каталог обещал «Ясновидцев часов», «Аромат пятого измерения», «Радиоактивные структуры» и «Обжигающие приглашения». (Если зрелище и не содержало всего обещанного, то по крайней мере выполнило последнее – приглашения, разосланные избранным, были очень элегантными.) Большинство мужчин были в официальных костюмах, а дамы – одеты по последней парижской моде. Сестра Люпе Марин, Исабель, порхала в белой тунике в стиле «явление белого сфинкса ночи», огромная бабочка на голове полускрывала ее прелестное личико. В то время как элита Мехико попивала прекрасные виски и коньяк, поглощая изысканные закуски, предложенные Инес Амор, помощник секретаря казначейства произносил приличествующий случаю спич. В конце вечера многие гости отправились танцевать в «Эль Патио» – популярное кабаре.

Отклики в прессе были в основном положительными. Однако один критик сказал, что «вернисаж носил характер очень корректного визита в сюрреализм, но не явил собою ничего неожиданного». Фактически, сказал он, сюрреализм потерял своих врагов, стал модным и умер. Думающие обозреватели заметили, что, за небольшим исключением, мексиканские участники выставки вовсе не были сюрреалистами. Фриду, например, исключили из рядов сюрреалистов из-за ее «одухотворенной бесхитростности». Сама она в письме к Николасу Мюрею объясняла, что все в Мексике стали сюрреалистами, только чтобы участвовать в выставке, но она все-таки дала на выставку картины «Две Фриды», 1939 года, и «Раненый стол», 1940 года, – единственные холсты большого размера, таких у нее еще не было, над ними она работала с большой скоростью, в частности из-за того, что хотела успеть сделать их к выставке.

Хотя Международная выставка сюрреализма имела важное значение как первый прямой контакт с искусством европейского сюрреализма, она не повлияла так сильно на мексиканское искусство, как рассчитывали организаторы выставки. Они рассматривали Мексику как плодородную почву для сюрреализма, однако мексиканцы оказались не особенно восприимчивыми. Одним из препятствий было доминирование монументальной живописи с ее обязательствами перед реализмом. Другое обстоятельство, которое труднее было обойти, заключалось в том, что у Мексики своя собственная магия и мифы, таким образом, она не нуждалась в иностранных идеях и фантазиях. Сознательные поиски подсознательного, которые могли дать европейским сюрреалистам некое освобождение из рационального мира и от обычной буржуазности, мало что могли предложить стране, где реальность и мечты слиты воедино и чудеса случаются каждый день.

Но, хотя Международная выставка сюрреализма и присутствие на ней