Читать книгу - "Право сильного - Юлия Арниева"

— Если мир рухнет, французы первым делом придут к нам. Бонапарту даже не придется искать предлога. Ганновер не Мальта, его флотом не прикроешь, а пока здесь рассуждают о Средиземном море, наши земли окажутся открыты для французской армии.

— Я знаю, Вильгельм. И граф знает. Он уже пытался объяснить это тем, кто готов его слушать, но пока в Лондоне уверены, что новая война останется за морем, его предостережения мало кого интересуют. Боюсь, когда французы действительно перейдут границу, убеждать кого-либо будет поздно.

Скрипнул паркет, кто-то негромко ответил, и голоса начали удаляться. Я успела разобрать еще несколько слов, прежде чем музыка из соседней гостиной окончательно заглушила разговор.

Выждав несколько секунд, я повернулась, собираясь вернуться к гостям, и едва не столкнулась с Эшвортом. Он стоял возле ширмы с бокалом в руке, а проход оказался таким узким, что мне пришлось остановиться.

— Надеюсь, графиня, вы не слишком утомились обществом наших ганноверских гостей?

— Признаться, после их ухода здесь стало значительно тише.

— Вот как? А мне показалось, что вы были довольны их обществом.

— Вы следили за мной, лорд Эшворт?

— Не стану отрицать. Я пришел сюда несколько минут назад и, увидев вас у ширмы, решил не прерывать вашего уединения. Однако должен сказать, что был несколько удивлен. Прежде мне уже доводилось замечать ваш интерес к разговорам на русском языке, а теперь, по-видимому, к числу ваших достоинств следует прибавить и немецкий. Признаюсь, графиня, ваше образование начинает вызывать у меня некоторое чувство зависти.

— Изучение языков не требует больших расходов, а зимние вечера в Норфолке располагают к занятиям.

— Помнится, после происшествия в Эппингском лесу вы объяснили свое умение стрелять теми же долгими вечерами.

— Значит, теперь вы представляете, насколько продолжительны зимы в Норфолке.

Он улыбнулся, однако почти сразу вновь стал серьезен.

— Этих господ я знаю. Оба служат в ганноверской канцелярии и достаточно опытны, чтобы не обсуждать служебные дела там, где их могут услышать. Если они сочли необходимым уединиться за ширмой даже в доме принца Уэльского, значит, известия у них действительно тревожные. Ганноверцы давно опасаются, что новая ссора Англии с Францией обернется для них французским вторжением. И, к сожалению, у них есть все основания относиться к такой возможности серьезно.

— Но мир уже подписан, лорд Эшворт.

— Я бы не стал заходить столь далеко, миледи. Договор изменил многое, однако подписать обязательства значительно проще, чем исполнить их к удовольствию всех заинтересованных сторон. Англия согласилась оставить Мальту, но передача острова должна сопровождаться международными гарантиями, и согласие русского императора имеет здесь немалое значение. Пока Петербург не определит свою позицию, наше правительство едва ли сочтет вопрос окончательно решенным. Бонапарт же, насколько мы успели его узнать, не принадлежит к числу людей, готовых терпеливо ожидать, пока другие державы уладят свои разногласия. Если английские войска останутся на острове, у него появится удобный повод обвинить нас в нарушении мира.

— И вы полагаете, что ответ из Петербурга уже прибыл?

— Судя по тому, что удалось услышать, на днях он попадет к лорду Хоксбери. А в четверг палата общин обсуждает мирный договор, и, полагаю, ганноверцы опасаются именно этого дня. В Лондоне хватает влиятельных людей, которые с самого начала считали мир с Францией унизительной уступкой и теперь охотно воспользуются любым осложнением, чтобы доказать, что их опасения были обоснованны.

Эшворт говорил негромко, сохраняя между нами расстояние, вполне приличествующее разговору двух знакомых на приеме. Со стороны едва ли можно было догадаться, что мы обсуждаем не очередную светскую новость. При этом он держался так, чтобы видеть оба входа в комнату, и ни разу не повысил голоса, даже когда из соседней гостиной донеслись особенно громкие звуки музыки.

— Но есть еще одно обстоятельство, о котором я хотел бы вас предупредить, миледи. На вашем месте я не стал бы распространяться о знании языков, особенно среди дипломатов. Господа, привыкшие обсуждать свои дела в присутствии иностранцев, обычно исходят из весьма удобного предположения, что их никто не понимает. И если впоследствии выясняется обратное, они склонны считать себя обманутыми, хотя никто, разумеется, не давал им никаких обещаний. Боюсь, признать собственную неосторожность для них куда неприятнее, чем обвинить в нескромности случайного свидетеля.

— Насколько я понимаю, эти господа ничего не заметили. А вы, надеюсь, не собираетесь сообщать им о моих способностях. Хотя после вашего признания, что вы за мной следили, я уже не знаю, насколько могу полагаться на вашу деликатность.

— В таком случае мне остается надеяться, что прежнее наше знакомство говорит в мою пользу. Я не имею привычки выдавать чужие секреты, графиня, тем более когда их обладательница и без моей помощи проявляет удивительный талант оказываться там, где обсуждают вещи, не предназначенные для посторонних. Однако я все же просил бы вас быть осторожнее. Не каждый, кто обнаружит вашу осведомленность, ограничится тем, что задаст несколько вопросов.

— Мне начинает казаться, лорд Эшворт, что вы находите мое общество гораздо более хлопотным, чем предполагали при нашем знакомстве. Возможно, вам следовало бы выбирать дам, чьи занятия ограничиваются музыкой, вышиванием и обсуждением последней моды.

— О, в том, что ваше общество сопряжено с известными хлопотами, я убедился уже довольно давно, — ответил он с улыбкой. — Но вы, кажется, полагаете, что я ищу знакомства исключительно ради собственного спокойствия. Уверяю вас, графиня, если бы это было так, я давно перестал бы искать случая с вами побеседовать.

Я уже собиралась ответить, когда из соседней комнаты донесся громкий смех, а следом раздался мужской голос, обладателя которого я сразу узнала. Через несколько мгновений в дверях появился герцог Кларенс.

Он был оживлен и, судя по всему, чрезвычайно доволен вечером. Синий адмиральский мундир заметно выделялся среди темных фраков, в одной руке герцог держал бокал, а другой придерживал за локоть графа Воронцова, которому как раз объяснял, почему русские моряки заслуживают самого высокого уважения.

— Я вам совершенно серьезно говорю, граф! После наших собственных матросов я охотнее всего доверил бы корабль русским. Ваши люди способны переносить такие лишения, после которых половина европейских экипажей уже потребовала бы возвращения в порт. Хотя, признаюсь, мне всегда хотелось узнать, чем вы их кормите, чтобы они сохраняли подобную выносливость. У нас иной матрос после двух недель в море начинает жаловаться на провизию, словно его обещали кормить за капитанским столом!

Воронцов слушал с привычной сдержанной улыбкой, изредка кивая, и, кажется, искренне находил удовольствие