Читать книгу - "Право сильного - Юлия Арниева"

нем раньше. Он умеет ценить собственный покой и совершенно не стесняется в этом признаваться. Передайте ему, что я одобряю его благоразумие, хотя и нахожу несколько эгоистичным то, что он так долго удерживал вас вдали от Лондона.

— Непременно передам, сэр. Хотя подозреваю, что Артур сочтет ваше одобрение еще одним доказательством собственной правоты.

— Нисколько не сомневаюсь! Впрочем, я рад, что ему наконец удалось с вами расстаться хотя бы на несколько дней. Ваш супруг, графиня, обладает завидным умением устраивать жизнь в соответствии с собственными желаниями, но, боюсь, при этом совершенно не считается с желаниями моего брата. Уильям уже не раз жаловался, что вы совсем о нем забыли. Помнится, при первой нашей встрече я сетовал вам, что он говорит о вас без умолку. С тех пор стало только хуже: теперь он говорит о вас с цифрами в руках.

— Надеюсь, у герцога нет причин жаловаться на наши поставки?

— Напротив! Раньше его вполне устраивало все, что подавали на кораблях, а теперь он рассуждает о сушеном мясе и овощах с таким знанием дела, какого я прежде за ним не замечал.

— После рассказа герцога о супе из парусины я была удивлена, что он вообще сохранил интерес к пище.

Принц вскинул брови, а затем рассмеялся так заразительно, что стоявшие поблизости дамы тоже заулыбались.

— Парусина! Значит, он и до вас добрался с этой историей. Уильям рассказывает ее с девяностого года, и всякий раз мне приходится выслушивать новые подробности. Сначала, насколько помню, речь шла о куске старой солонины, который повар не сумел разварить. Через несколько лет появилась парусина, а в последний раз брат уверял, что матросы сами просили добавки. Я даже боюсь спрашивать, чем они питались в действительности.

— По словам его высочества, суп получился вполне съедобным.

— Уильям считает съедобным все, что можно проглотить, запив ромом. Если бы вы знали, какие блюда он с восторгом описывал мне после возвращения из Вест-Индии, то непременно потребовали бы, чтобы он питался исключительно у себя дома. А теперь, графиня, вы еще и снабжаете его корабли. Неужели после всех этих рассказов у вас не пропало желание иметь дело с моряками?

— Напротив, сэр. Я решила, что если люди способны есть парусину и оставаться довольными, то мои продукты они тем более оценят. К тому же Адмиралтейство платит за провизию независимо от того, умеет ли повар ее приготовить.

— Вот это уже рассуждение, достойное настоящего коммерсанта! Уильям уверял меня, что вы прекрасно умеете считать деньги, но я подозревал, что благодарность заставляет его несколько преувеличивать ваши достоинства. Теперь вижу, что напрасно в нем сомневался.

— Счастлива, что могу оправдать доверие герцога, сэр.

— Даже с избытком. Хотя должен признаться, я предпочел бы, чтобы вы хоть изредка находили время и для занятий, не приносящих дохода. Посмотрите, что происходит вокруг. Половина моих друзей уже в Париже. Еще недавно они уверяли, что никогда не ступят на французскую землю, пока там распоряжается Бонапарт, а теперь пишут мне о театрах, новых модах и ресторанах. Один даже прислал подробнейшее описание обеда, на котором присутствовало четырнадцать блюд, и ни словом не обмолвился о политике. Я начинаю подозревать, что наши соотечественники ненавидели французов главным образом за невозможность пользоваться услугами их поваров.

— Возможно, сэр, десять лет воздержания оказались слишком суровым испытанием.

— Несомненно. Мне сообщают, что французские повара за время войны ничему не разучились, тогда как наши, к сожалению, ничему не научились. И ведь никто не сможет объяснить мне, почему англичанин, способный построить превосходный корабль, не способен приготовить приличный соус.

— Полагаю, сэр, хороший корабль требует куда более точных расчетов, чем соус. А вот с желанием заниматься последним у наших соотечественников действительно возникают трудности.

— Видите, графиня, вы опять говорите о расчетах! Я начинаю верить Уильяму, который утверждает, что у вас всякое удовольствие рано или поздно превращается в предприятие.

— Тогда мне следует быть осторожнее, сэр. Еще немного, и вы предложите мне открыть кухню в Карлтон-хаусе.

— Боже упаси! — Принц снова рассмеялся. — Мои повара никогда не простят мне подобного вмешательства. К тому же, боюсь, вы первым делом потребуете показать счета, а этого испытания мой дом может и не выдержать.

Я тоже улыбнулась, собираясь ответить, но принц уже отвлекся на что-то за моим плечом. Проследив за его взглядом, я увидела даму в лиловом платье, которая приближалась к нам под руку с пожилым господином.

— Боюсь, графиня, мне придется вас ненадолго оставить, — произнес принц, однако отпускать мою руку не спешил. — Надеюсь, на этот раз вы не исчезнете прежде, чем мы снова увидимся. Я намерен получить обещанный контрданс и не желаю ждать еще два месяца.

— Постараюсь не испытывать ваше терпение, сэр.

Я присела в реверансе, принц, наконец, отпустил мою руку и уже в следующую минуту приветствовал даму в лиловом, которая, судя по ее довольному лицу, дождалась своего часа. Мне же пришлось отступить к дверям, пропуская еще двух гостей, направлявшихся к камину.

В соседней комнате оказалось немного свободнее. Две дамы беседовали возле мраморного бюста, пожилой господин рассматривал картину над камином, а у высоких окон, за которыми чернел сад, стояли кресла, пока никем не занятые. Я направилась туда, рассчитывая хотя бы несколько минут провести вдали от каминного жара, но не успела дойти до окна, когда услышала свое имя.

Воронцов шел мне навстречу в сопровождении трех господ. Он заметил меня еще от дверей и теперь, извинившись перед знакомым, который попытался его остановить, подвел спутников поближе. Все трое держались несколько скованно, особенно рядом с послом, свободно чувствовавшим себя среди английской знати, и я успела предположить, что передо мной обещанные петербуржцы.

— Графиня Хавершем, как удачно, что вы уже здесь. Я как раз собирался вас разыскивать. Позвольте представить господ, о которых я вам говорил.

Первым оказался худощавый человек лет шестидесяти, с узким лицом, седыми волосами и орденом на груди. Он поклонился с безукоризненной учтивостью, но почти сразу перевел взгляд на Воронцова, ожидая, что тот объяснит, зачем их привели к английской графине. Второй, плотный, загорелый, с коротко остриженной сединой, держался заметно свободнее, хотя фрак сидел на нем с некоторой непривычностью. Когда Воронцов упомянул его морскую службу, я нисколько не удивилась: даже стоял он так, будто ожидал команды, после которой можно будет наконец заняться делом.

Имена обоих, произнесенные на французский лад, я повторила про себя,