Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

он так настойчиво хочет встретиться с Фридой, агент просто сказал: «Было бы очень забавно познакомиться с ней» – и вышел из комнаты.

Когда выставка наконец открылась, Фрида говорила Мюрею, что ее уже не волнует, будет ли она иметь успех. «Люди в основном до смерти напуганы войной, и никакая выставка не будет иметь успеха, поскольку богатые суки не хотят ничего покупать». (Она отменила выставку в Лондоне, в «Гугенхейм Джун» – галерее Пэгги Гугенхейм на Корк-стрит, весной.) «Какая польза, – риторически спрашивала Фрида, – от того, что я поеду в Лондон, буду прилагать усилия? Только потеряю время».

Парижская выставка называлась «Мексика», хотя не была персональной выставкой Фриды (Бретон и в самом деле окружил Фридины картины доколумбовыми скульптурами, картинами прошлых веков, фотографиями Мануэля Альвареса Браво и своими собственными коллекциями, которые Фрида называла «весь этот хлам», – игрушками, керамическими подсвечниками, огромным сахарным черепом, примитивными артефактами и другими предметами народного искусства Мексики), но Фрида все-таки была там главной фигурой.

Жаклин Бретон вспоминает, что вернисаж прошел очень оживленно, но Фрида почти все время стояла в уголке; оттого что она плохо говорила по-французски, она чувствовала себя отчужденно. И, как она и боялась, выставка не имела финансового успеха. Французы слишком большие националисты, говорит Жаклин Бретон, чтобы интересоваться работами неизвестного иностранца. Кроме того, «женщин все еще недооценивали. Женщине-художнице было очень трудно пробиться». Фрида говорила: «Мужчины – короли. Они правят миром».

Тем не менее в «La flèche» появилось благожелательное обозрение Фридиных работ. Критик Л.-П. Фуко говорил, что каждая из семнадцати выставленных работ была «дверью, открытой в бесконечно продолжающееся искусство». Он назвал колорит Фриды «богатым», а рисунок – «совершенным», хвалил «аутентичность» и «искренность» ее работ, говоря, что в то время, когда «обман и надувательство превратились в стиль, поразительная честность и точность Фриды Кало де Риверы дает нам ощутить присутствие гения». Лувр собирался купить «Раму»: очаровательный портрет Фриды с желто-зеленой лентой в волосах, увенчанной огромным желтым цветком. Теперь эта картина находится в коллекции Государственного музея современного искусства Центра Жоржа Помпиду.

Из всех Фридиных поклонников Диего, естественно, больше всех говорил о ее триумфе в Париже. Он писал, что его жена завоевала сердца парижского мира искусства:

Чем более серьезны были критики, тем значительнее был их энтузиазм… Кандинского так тронула Фридина живопись, что он прямо при всех поднял ее на руки и целовал щеки и брови, пока слезы не побежали у него по лицу. Даже Пикассо, требовательнейший из требовательных, пел хвалу артистичности Фриды и ее достоинствам. С того момента, как он встретился с ней, и до того дня, как она отправилась домой, Пикассо находился во власти ее обаяния.

Пикассо в знак своей любви подарил Фриде серьги в форме крошечных ручек, сделанных из панциря черепахи с золотом. Он также научил ее испанской песне «Fe Hiérfano soy» («Я сирота»), которая начинается словами: «Yo no tengo ni madre que sugren mi penz / Hiérfano soy». («У меня нет ни матери, ни отца, которые разделили бы мою боль, / я сирота»). Эта песня стала любимой песней Фриды, и она долго позже пела ее Диего и друзьям.

7 марта Фрида суммирует свои впечатления в письме к Элле и Бертраму Вулф:

Элла, милая, и Бойтито, мои истинные друзья.

Пишу вам спустя два месяца. Я уже знаю, что вы собираетесь сказать, как всегда, – что «чикуа» – упрямый осел! Но в этот раз, поверьте мне, дело не в упрямстве, а в бандитском везении. Далее следуют уважительные причины: как только я прибыла сюда, начались ужасные неприятности. Я была злая как черт, потому что выставка не была устроена. Мои картины спокойно дожидались меня на таможне, потому что Бретон даже не забрал их оттуда. Вы даже представить себе не можете, каков этот старый таракан Бретон, как и все эти сюрреалисты. Можно сказать, все они истинные дети… своей матери. Расскажу вам о выставке во всех деталях, когда увидимся, потому что это долго и противно. В результате выставка задержалась с открытием на полтора месяца.

Все это происходило под аккомпанемент ссор, обид, споров, слухов, злости и раздражения самого худшего сорта. В конце концов Марсель Дюшан (единственный из всех здешних живописцев, который прочно стоит на земле и у которого мозги на месте) вместе с Бретоном смог организовать выставку. Она открылась 10-го числа этого месяца в галерее «Пьер Колле», которая, как мне сказали, здесь одна из лучших. В день открытия было множество людей, масса поздравлений «от друзей», среди них – крепкое объятие от Хуана Миро и щедрая похвала от Кандинского, поздравления от Пикассо и Танги, от Палена и других «больших какашек» сюрреализма. В общем, могу сказать, что был успех, и, принимая в расчет качество лести (от толпы поздравляющих), я понимаю, что все идет хорошо…

Скоро обо всем поговорим как следует. Между тем хочу сказать вам, что мне вас очень не хватает – что я люблю вас все больше и больше – что я веду себя хорошо – что у меня нет ни приключений, ни любовников, ничего такого в этом роде, что больше, чем когда-либо, скучаю по Мексике – что я обожаю Диего больше, чем обожала за всю свою жизнь, – что мне также не хватает Ника (Мюрея. – Примеч. авт.), что я становлюсь серьезным человеком. В заключение, пока я не увижу вас, хочу послать вам обоим тысячу поцелуев. Разделите их поровну между Джей, Маком, Шилой и всеми. И если вы хоть на минутку увидите Ника, отдайте ему маленький поцелуй, а другой – Мэри Скляр.

Ваша chicua, которая никогда не забывает вас,

Фрида

Через неделю после того, как было написано письмо Вулфам, Фрида в конце концов смогла покинуть эту «прогнившую» Европу. 25 марта она отплыла из Гавра в Нью-Йорк. Не все ее воспоминания о Париже были негативными. Там у нее появились добрые друзья, даже среди «больших какашек» сюрреализма, и она была в восхищении от красоты города. Вернувшись в Мексику, она написала письмо, полное тоски (на испанском), подруге в Париже (возможно, Жаклин Бретон, потому что имя Оби появляется на полях копии письма, которые Фрида включила в свой дневник, в нем она говорит о дочери этой женщины).

Поскольку ты писала мне, тот день теперь так далек от меня, я хотела объяснить тебе: я не могу ни убежать от тех дней, ни вернуть время вспять. Я не забыла тебя – ночи такие долгие, такие трудные. Вода. Корабль, и пирс, и отплытие, которое делало тебя такой маленькой, заключенной в круглое окошко, в которое ты смотрела, чтобы сохранить меня в своем сердце. Все