Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

дня до открытия съезда, стало ясно, что открытый конфликт предотвратить невозможно. Зиновьев и Каменев решили выступить с публичными нападками на официальный политический доклад и огласить собственный контрдоклад. 18 декабря, в день открытия съезда, Зиновьев начал атаку. «Ленинградская правда» так заклеймила его противников:

«Бросают громкие фразы о международной революции и представляют Ленина как теоретика национально-социалистической революции; борются против кулачества и выбрасывают лозунг — «Обогащайтесь!», кричат о социализме и объявляют нэповскую Россию социалистической, «верят» в рабочий класс и призывают на помощь кулака».

Перепалки между бухаринцами и зиновьевцами шли уже много месяцев, а конфликт между триумвирами тлел почти год. Может показаться, что именно такого перераспределения сил, дающего возможность вмешаться, ожидал Троцкий. Однако все это время он держался в стороне и не высказывался по вопросам, вызвавшим раскол в партии, словно бы не знал о них. Тринадцать лет спустя, в Мексике, он признался перед комиссией Дьюи, что был поражен, увидев, как на XIV съезде Зиновьев, Каменев и Сталин схлестнулись как враги. «Этот взрыв был для меня абсолютно неожиданным, — сказал он. — В течение всего съезда я настороженно выжидал, потому что вся ситуация изменилась и была для меня совершенно неясной».

Такое признание, сделанное столько лет спустя, может показаться невероятным; но оно вполне подтверждается неопубликованными дневниковыми заметками самого Троцкого, относящимися ко времени съезда. Комиссии Дьюи Троцкий объяснил свое неведение тем, что триумвиры тщательно скрывали свои разногласия от него как от члена Политбюро и вели диспуты в его отсутствие, на тайных заседаниях узкого кружка, подменившего собой Политбюро. Пусть Троцкий говорит правду, но его слова мало что объясняют. Во-первых, бурные споры о возможности построения социализма в одной стране уже велись публично. Если бы Троцкий следил за ними, их значение не укрылось бы от него — и тем не менее он не уловил их смысла. Во-вторых, Зиновьев, Каменев, Крупская и Сокольников выдвинули требование открытой дискуссии не в узком кругу, а на пленарном заседании ЦК в октябре. Но даже если бы они этого не сделали, если бы публичные споры о построении социализма в одной стране не свидетельствовали о новом расколе, все равно остается загадкой, почему такой заинтересованный и проницательный наблюдатель, как Троцкий, к тому же оказавшийся рядом с эпицентром событий, пребывал в неведении по поводу новой тенденции и оказался слеп ко многим ее признакам. Как он мог быть глухим к тем раскатам, которые уже много месяцев доносились из Ленинграда?

Мы вынуждены прийти к выводу, что Троцкого подвели наблюдательность, интуиция и анализ, став причиной его удивления. Более того, непостижимо, чтобы Радек, Преображенский, Смирнов и другие его друзья не заметили происходящего вокруг и чтобы никто из них не попытался привлечь к событиям внимание Троцкого. Очевидно, он остался глух, живя словно в ином мире, уйдя в себя и в свои идеи. Троцкий выше головы загрузил себя научно-промышленными вопросами и литературной работой, что в некоторой степени защищало его от разочарований, которым он подвергался. Троцкий избегал внутрипартийной жизни. Полный чувства превосходства и презрения к своим соперникам, испытывая отвращение к их методам полемики и уловкам, он не интересовался их делами, подчинился навязанной ему дисциплине, но высоко держал голову и не замечал идущей вокруг него грызни. Несколько лет спустя его биографу рассказывали в Москве, что Троцкий прилежно появлялся на заседаниях ЦК, занимал свое место, открывал книгу — как правило, французский роман — и так погружался в него, что не обращал никакого внимания на диспуты. Даже если это просто анекдот, он несет в себе долю истины, так как верно подмечает некоторые черты в характере Троцкого. Он мог повернуться спиной к противникам, но не мог отрешенно смотреть на них. Для этого Троцкий был слишком близок к ним и видел в них мелких людишек, подлецов и жуликов, которыми те и вправду порой становились; он наполовину забыл, что одновременно они были вождями великой страны и партии и все их слова и поступки обладали колоссальным историческим весом.

Если бы Троцкий прислушивался к тому, что говорили ленинградцы, он бы сразу же сумел понять, что они защищают то же дело, что и он, и нападают на те тенденции, на которые нападал он сам. В качестве оппозиционеров они начали там, где он вышел из игры. Они отталкивались от его предпосылок, но в своей аргументации заходили существенно дальше. Троцкий критиковал Политбюро за недостаток инициативы, за пренебрежение промышленностью, за чрезмерную заботу о частном секторе экономики. То же самое делали ленинградцы. Троцкий с подозрением следил за духом узкого национализма, заставлявшим партийное руководство формулировать политику и думать о будущем в терминах самодостаточности. Зиновьев и Каменев первыми выступили с критикой теории «о социализме в одной стране», исходя из той же самой неприязни к узкому национализму. Для Троцкого идеи Бухарина и Сталина по этой теме сперва должны были показаться скучным схоластическим догматизмом, не заслуживавшим его комментариев; поэтому в течение почти полутора лет он и не делал никаких комментариев, а тем временем теория о «строительстве социализма в одной стране» стала новым большевистским катехизисом, против которого Троцкому пришлось бороться до конца жизни. Зиновьев и Каменев оказались более чуткими к многозначительному смыслу нового учения. Троцкий не мог не согласиться с их аргументацией, почерпнутой из кладовой классического марксистского интернационализма. Не мог и призыв к равноправию, исходящий из Ленинграда, не задеть в нем чувствительной струнки. Зиновьев, Каменев, Сокольников и Крупская только повторяли Троцкого, когда выступали за свободу мнений. Как и Троцкий, они говорили о зловещем союзе нэпмана, кулака и бюрократа; как и Троцкий, они призывали к возрождению пролетарской демократии. Троцкий предупреждал партию о «вырождении» ее руководства; теперь то же самое предупреждение звучало еще более тревожно и настойчиво в возгласах ленинградцев об опасности «термидора». Именно эти идеи и лозунги Троцкому вскоре предстояло взять на вооружение и выдвигать их в течение многих лет. Но, услышав их из уст своих недавних врагов, он несколько решающих месяцев «выжидал в неуверенности», и его приверженцы выжидали вместе с ним.

Растерянности Троцкому и его сторонникам прибавляло то, что они привыкли считать Зиновьева и Каменева вождями правого крыла партии. Никто не распространял это мнение более настойчиво, чем Троцкий. В «Уроках Октября» он напоминал партии о том, что Зиновьев и Каменев выступали против Октябрьской революции. Он указывал, что в 1923 году Зиновьев привел немецких коммунистов к «капитуляции», потому что его мышление застыло на уровне 1917 года. Объявляя партии, что ее «старая гвардия», может, подобно вождям 2-го Интернационала, переродиться в консервативный, бюрократический