Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

ночью, как раз перед тем, как ее укладывали спать. Когда она была маленькой, ее уводили, ничего не объясняя, и она в страхе и недоумении прислушивалась ко всему, лежа в кровати. Наутро ее озадачивал нормальный вид отца, он вел себя так, будто ничего и не было. Он становился, говорила Фрида, «своего рода пугающей тайной, и я жалела его». Позже она часто сопровождала отца, когда он фотографировал на природе, чтобы быть рядом, если она может ему понадобиться.

«Много раз, когда он шел с фотоаппаратом на плече, держа меня за руку, он внезапно падал. Я знала, что надо делать, если у него случается приступ на улице. С одной стороны, я должна была быть уверена, что он немедленно понюхает нашатырный спирт, с другой – должна была проследить, чтобы у него не украли камеру».

Спустя годы Фрида писала в своем дневнике:

Детство мое было изумительным, потому что, хотя мой отец был болен (у него раз в полтора месяца случались приступы), он был для меня великолепным примером трепетного отношения к работе (к фотографии и к живописи), а самое главное, он понимал все мои проблемы.

Другим свидетельством дочерней любви является «Портрет дона Гильермо Кало». Он основан на фотографии, которая, возможно, была автопортретом, и написан в 1952 году, спустя одиннадцать лет после его кончины от сердечного приступа и всего за два года до смерти самой Фриды. Нахмуренные брови, седина в черных волосах придают герру Кало серьезность. Морщинистый лоб и странный взгляд его преувеличенно больших глаз, которые такие же круглые и сияющие, как линзы его камеры, – все это намекает на эмоциональную неустойчивость. Удивительно, что однажды Фрида употребила слово «спокойный», описывая отца, поскольку его внешнее спокойствие было всего лишь результатом самоконтроля и замкнутости, а вовсе не истинного отношения к миру. Точно так же Фрида всегда писала свои портреты в виде бесстрастной маски, для того чтобы спрятать внутреннее напряжение. Соотнося круглые зрачки персонажа и объектив аппарата, Фрида на фоне картины пишет преувеличенно большие шары, наполненные темными ядрами, вокруг которых плавают черные точки, изображающие сперматозоиды. Быть может, она просто хотела засвидетельствовать этим тот факт, что отец является ее биологическим предком? Или этот фон показывает, что Фрида видела связь между отцом и первичной энергией? Что бы это ни означало, множество точек на фоне картины только усиливает ощущение взволнованности Гильермо Кало.

Текст под изображением отца гласит:

Я написала своего отца Гильермо Кало, по происхождению он наполовину венгр, наполовину немец, он был фотографом-художником по профессии, по характеру – великодушным и интеллигентным, он был героем, потому что шестьдесят лет страдал эпилепсией, однако никогда не переставал работать и был против Гитлера.

Его дочь Фрида Кало

3. Государственная начальная школа

В 1922 году Фрида Кало поступила в Государственную начальную школу, – без сомнения, лучшее место для образования в Мехико. Вырвавшись из-под опеки матери, от сестер, теток, из ласковой медлительной жизни Койоакана, она оказалась в самом сердце города, где бурлила новая, современная жизнь, и студенты были частью этой жизни. Среди ее друзей были сливки мексиканской молодежи, сыновья и дочери деловых людей столицы и провинции, которые хотели подготовить своих детей к получению образования в разных профессиональных школах и в Государственном университете. К тому времени, когда обучение было закончено, эти бывшие студенты и студентки вышли во взрослую жизнь, и многие из них стали выдающимися деятелями своей страны.

Неудивительно, что, когда Фрида переменила дату своего рождения, она выбрала год начала Мексиканской революции. Если это решение пришло от внутреннего порыва, то в основе его лежали шумные годы в Начальной школе.

С самого начала эта школа производила сильное впечатление. Школа была основана в 1868 году, после казни императора Максимилиана, когда иезуитский колледж Сан-Ильдефонсо был преобразован в часть республиканской системы светского образования по указу президента Бенито Хуареса. Первый директор школы, Габино Барреда, описывал учебный процесс в виде лестницы знаний, где одна ступень вела к следующей, где восхождение начиналось с математики, а заканчивалось логикой. Между этими ступенями студенты должны были пройти множество дисциплин: физику, биологию, иностранные языки – сначала французский, затем английский, в некоторых случаях – немецкий, а в финале – два года латыни. Барреда говорил: «Вот что должно быть нашим девизом: свобода, порядок, прогресс. Свобода – как средство, порядок – как основание, и прогресс – как завершение». Эти слова были выбиты в камне: «Любовь, Порядок и Прогресс».

В 1910 году, когда в провинции прозвучали первые выстрелы революции, Хусто Сьерра, последний министр образования в правительстве Порфирио Диаса, создал Государственный университет Мексики и сделал Начальную школу частью университета; к 1920 году учащиеся школы получали образование у таких умов, как биолог Исаак Очотерена, историк Даниэль Коссио Вильегас, преподаватель литературы Эрасмо Кастельянос Кинто, Хайме Торрес Бодет и Нарсисо Бассолс, двое последних позже стали министрами образования. Учиться в этой школе значило быть в самом центре культурного и политического брожения умов.

За тридцать четыре года диктаторства Порфирио Диаса направление движения страны во многом было определено группой юристов, экономистов и интеллектуалов, известных как cientificos («ученых»; большинство из этих людей были учениками философа-позитивиста Аугусто Комте). Они в поисках культурной и экономической модели смотрели за границу, на «современную» Европу, и отдали большую часть мексиканской промышленности и полезных ископаемых в руки дельцов из Северной Америки или Европы. Местная мексиканская культура ими презиралась, а индейцы, которые ее создавали, принижались. Искушенные мексиканцы предпочитали имитацию: живопись, которая выглядела похожей на произведения испанских художников Мурильо и Сулоаги; улицы, которые копировали Елисейские Поля; здания, напоминавшие французский неоклассический именинный пирог. Порфирио Диас даже припудривал свою бронзовую кожу, чтобы утаить тот факт, что в его индейской крови есть лишь незначительная доля испанской.

Понадобилось целое революционное десятилетие, чтобы вернуть Мексику мексиканцам. Но к 1920 году польза от произошедшей битвы стала очевидной. Прошли земельная и трудовая реформы, могущество католической церкви значительно поубавилось, законы установили переход полезных ископаемых в государственное пользование. Как только мексиканцы начали испытывать гордость от принадлежности к своей нации, они стали отказываться от прежних идей, заимствованных во Франции и в Испании, и поверили в богатства собственной культуры.

«Идеалисты настаивают на спасении республики, – убеждал студентов Антонио Касо. – Обратите свои взоры на почву Мексики, на наши обычаи и наши традиции, на наши надежды и наши упования, на то, чем мы являемся на самом деле!»

На выборах 1920 года президент Альваро Обрегон назначил министром образования Хосе Васконселоса, блестящего юриста и философа из поколения cientificos, который участвовал в революции против Диаса. Васконселос поставил своей целью сделать мексиканское образование истинно мексиканским: оно должно быть основано на