Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

Шутил ли Гильермо Кало, произнося эти слова, трудно сказать, но в воспоминаниях Фриды всегда говорится о том, что у него была яркая речь, в ней присутствовали прямота, злая насмешливость и великолепный, на пределе допустимого юмор.

Это не значит, что отца Фриды отличала беззаботность. Напротив, он был немногословен, молчание его было многозначительным, его окружала аура горечи. В Мексике ему никогда не было легко и просто, и хотя он отчаянно хотел, чтобы его воспринимали как мексиканца, но так и не изжил свой тяжелый немецкий акцент. Фрида вспоминала: «У него было всего лишь два друга. Один был старый largote (высокий мужчина), который всегда оставлял свою шляпу на верхней полке. Мой отец и этот старик проводили долгие часы, попивая кофе и играя в шахматы».

В 1936 году Фрида изображает место своего рождения и свое родословное дерево в восхитительной, причудливой картине «Мои прародители, мои родители и я». Она представляет себя маленькой девочкой (она говорила, что ей там два года), девочка обнажена и уверена в себе, она стоит посреди патио их голубого дома, у ее ног – детский стульчик, в руках она держит алую ленту, олицетворяющую кровеносный сосуд, который поддерживает ее родословное дерево с такой легкостью, будто это воздушный шарик. Портреты родителей написаны по их свадебной фотографии, на которой семейная пара, подобно ангелам, парит в облаках. Этот старомодный фотографический прием должен был забавлять Фриду, в картине портреты своих бабушек и дедушек она расположила в таких же мягких гнездышках облаков. Предки Фриды по материнской линии, индеец Антонио Кальдерон и gachupina (из испанцев) Исабель Гонсалес-и-Гонсалес, помещены над матерью Фриды. Со стороны отца – европейская пара, Якоб Хенрих Кало и Генриетта Кауфман-Кало. И теперь не остается сомнений в происхождении наиболее ярких черт Фриды Кало: вот от кого она унаследовала тяжелые, соединенные на переносице брови – от матери своего отца. Фрида говорила, что она похожа на обоих своих родителей: «У меня глаза отца и фигура матери».

На картине у Гильермо Кало тяжелый, пронзительный взгляд, который со всей своей упрямой настойчивостью проявился и в глазах его дочери.

Фрида скрупулезно скопировала все гофрировки, строчки и бантики на свадебном платье матери, создав юмористический контраст невинной белой юбке в виде розового эмбриона на ней. Эмбрион – это Фрида, что, кстати, допускает возможность того, что к моменту свадьбы мать уже была беременна. Фриде всегда доставляло удовольствие иметь разные мнения по одному поводу. Под эмбрионом располагается пародийный свадебный портрет: большой сперматозоид, проникающий в яйцеклетку. С ними соседствует еще одна сцена оплодотворения: алый цветок кактуса раскрылся, чтобы получить пыльцу, принесенную ветром.

Фрида помещает свой дом не в пригороде, а на высоком Мексиканском плоскогорье, усеянном кактусами. На отдаленном расстоянии видны изрезанные ущельями горы, этот пейзаж она часто использует потом в своих автопортретах. Прямо под изображением предков по линии отца она располагает океан. Земля символизирует ее мексиканских прародителей, объясняла Фрида, а немецких – вода, море. К дому Кало примыкает скромный мексиканский домик, а на полях в отдалении видны примитивные домишки индейцев. Глядя на мир глазами ребенка, художница помещает Койоакан внутрь собственного дома, который затем размещает, не принимая в расчет реальности, посреди дикой природы.

Фрида стоит в середине своего дома, в середине Мексики, посреди – так можно почувствовать – всего мира.

2. Детство в Койоакане

Магдалена Кармен Фрида Кало-и-Кальдерон, третья дочь Гильермо и Матильды Кало, родилась 6 июля 1907 года, в половине девятого утра. Была середина сезона дождей, когда на высоком плато, где расположен город Мехико, холодно и сыро. Два первых имени были даны Фриде, чтобы ее можно было окрестить под христианским именем. Ее третье имя, то, которое употребляли в доме, по-немецки значит «мир». (Хотя в свидетельстве о рождении указано «Фрида», сама она произносила свое имя на немецкий лад – «Фриде», а затем, с приходом нацизма в Германию, снова пишет имя так, как было в свидетельстве о рождении.)

Вскоре после рождения Фриды ее мать заболела, и ребенка некоторое время кормила индейская няня.

«Меня кормила индейская няня, чьи груди омывали каждый раз, как только я требовала молока», – гордо заявляла Фрида друзьям. Спустя много лет, когда сам факт того, что она была вскормлена индейской женщиной, стал для нее значительным, она изобразила свою кормилицу в виде мифического символа своих мексиканских корней, а себя – ребенком у груди кормилицы.

Матильда Кало, достигнув среднего возраста, стала страдать от «спазм» и «приступов», похожих на приступы ее мужа. Может быть, виной тому был ее темперамент. За Фридой и ее младшей сестрой Кристиной по большей части ухаживали и присматривали старшие сестры, Матильда и Адриана, а если их не было дома, то в этой роли выступали сводные сестры Мария-Луиза и Маргарита, которые, как и положено, после второй женитьбы отца жили в том же доме.

Через три года после рождения Фриды произошла Мексиканская революция. Она началась с восстаний в разных частях страны, затем собрались две армии бунтовщиков, одна в Чиуауа (под руководством Паскуаля Ороско и Панчо Вильи), другая в Морелии (под водительством Эмилиано Сапаты). Борьба тянулась десять лет. В мае 1911 года пал старый диктатор Порфирио Диас. И в октябре 1912 года был избран президент – лидер революционеров Франсиско Мадеро, но в феврале 1913 года, после трагических «десяти дней», противоборствующие отряды столкнулись в Национальном дворце и в Сьюдаделе, это повлекло множество разрушений и смертей, а Мадеро был предан генералом Викториано Уэртой и убит. На севере, чтобы отомстить за убийство Мадеро, поднялся Венустиано Карранса. Он назвал себя первым предводителем Конституционной армии и с небольшими силами двинулся против Уэрты. Было пролито море крови, пока наконец не произошла инаугурация президента Альваро Обрегона, одного из генералов Каррансы. Это случилось в ноябре 1920 года.

В своем дневнике, который написан Фридой в последнее десятилетие ее жизни, а теперь он выставлен в ее музее, она с гордостью – и, можно предположить, с большими поэтическими вольностями – вспоминает, что была свидетельницей боев революционной армии в Мехико:

Я помню, что мне было четыре года (на самом деле она была старше), когда наступили трагические «десять дней». Я своими глазами видела сражение между крестьянами Сапаты и войсками Каррансы, потому что моя мама открыла окна, выходящие на улицу Альенде, впустила сапатистов, они, раненые, голодные, прыгали через окна моего дома в гостиную. Мама оказала им кое-какую помощь и дала толстые тортильи (лепешки), единственную пищу, которую можно было достать в Койоакане в те дни… Нас было четыре сестры: