Читать книгу - "Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы - Майк Дэвис"

классический роман взросления. Разница, конечно, в том, что Сан-Онофре, где когда-то располагался «Западный Белый дом» Никсонов, теперь служит убежищем для людей меж разрушенными субурбиями округа Ориндж, населенного похожими на бедуинов бандами мародеров, и радиоактивными холмами Кэмп-Пендлтона. Внезапная ядерная война, случившаяся полвека назад, раздробила Калифорнию на бесчисленные сурвивалистские осколки, напоминающие индейские культуры, существовавшие до прихода миссионеров. Старожилы с трепетом рассказывают о давно исчезнувшем Волшебном королевстве в Анахайме. Японские патрульные катера тем временем обеспечивают соблюдение таинственного эмбарго ООН на контакты с внешним миром851.

Если Робинсон предлагает читателю увлекательное исследование отдельной локации (развитое в двух последующих романах), то Тим Пауэрс рисует галлюцинаторную дорожную карту всей Южной Калифорнии спустя столетие после ее уничтожения. В романе «Ужин во дворце извращений» (1985) по-чосеровски красочно описывается медиевизированный «Эллей», осажденный армией «Сан-Берду» и отделенный от белостенного «Священного города в Ирвайне» отравленной пустыней «Инглвудской пустоши». Футуристическая география Пауэрса также глубоко мифологична в кельтском смысле: ранее аномичные автострадные субурбии превратились теперь в магические руины, окутанные легендами и населенные духами мест. Самое мрачное место в этом перезаколдованном ландшафте – «ужасающий ночной клуб проклятых» – Дворец извращений в «диком карнавальном городе» Венеции852. Вот как его описывает пауэрсовский плут-менестрель Ривас:

Это место задумывалось скорее как ночной клуб, чем как что-либо еще, и Ривас вспомнил одну девушку, которая после того, как он поспешил прервать их роман еще до того, как закрутил его, со слезами на глазах сказала ему, что собирается устроиться официанткой во «Дворец извращений». Он так и не позволил себе поверить, что она действительно могла это сделать, несмотря на тот вечер, когда моржеподобная тварь, которую бригада рыбаков поймала в сети, вытащила на берег и стала разделывать при свете факелов, закатила на него глаза и на последнем издыхании произнесла ласковое прозвище, которым она всегда его называла853.

Галлюцинаторная дорожная карта

У этого тревожного сопряжения жуткой географии с неописуемыми деяниями, чудесного с чудовищным, есть свое техническое название – жуткое (uncanny), – и его ведущим практиком в лос-анджелесской фантастике новейшего времени является Стив Эриксон. В его нашумевшем романе 1986 года «Пляж Рубикона» рассказчик Кейл неоднократно становится свидетелем того, как темнокожая красивая женщина – «рот ее цвета крови» – обезглавливает стоящего на коленях мужчину на берегу одного из бесчисленных лос-анджелесских каналов. Позже Кейл узнает, что жертвой, скорее всего, был он сам и что его труп появляется по всему городу. Эта загадка едва успевает проясниться, как Кейл исчезает, и Эриксон представляет Кэтрин: вероятного палача Кейла и второго из трех главных героев, которые могут быть альтернативными воплощениями одного и того же многогранного персонажа854.

Каждый из поэтичных, но туманных романов Эриксона берет начало от знакомой баллардовской предыстории. В «Днях между станциями» (1985) Лос-Анджелес, как и Нью-Йорк в «Привет, Америка», осаждают пески пустыни, под которыми он неизбежно будет погребен, а в «Пляже Рубикона» Лос-Анджелес, как и Лондон в «Затонувшем мире» Балларда (1962), частично поглощен морем. В романе «Високосный год» (1989) Эриксон, напротив, возвращается к каноническому образу Лос-Анджелеса после землетрясения, когда

жители будут вести квазидоисторическое существование, передвигаясь пешком по бездорожью, обмениваясь товарами… спасаясь от языков пламени, которые вырываются из-под земли, а затем возвращаясь, чтобы коротать рядом с ними холодные бесприютные ночи855.

Но Эриксон – это Баллард перегруженный и фрактализированный. Его ландшафты и персонажи, вложенные друг в друга как матрешки, претерпевают постоянные метаморфозы. Как на картине Босха, здесь присутствует тревожный избыток смысла. Потоки сюрреалистических метафор образуют плотные вихри вокруг каждого персонажа, пока внезапные, порой необъяснимые, онтологические скачки не переносят историю на новый фантастический ландшафт. Более того, разрушенные города Эриксона не просто зачарованы: это сверхъестественные формы жизни, обладающие собственными оккультными способностями. Город-пришелец превратился в живое чудовище.

Утонувший труп Лос-Анджелеса в «Пляже Рубикона», к примеру, научился петь. «Она исходила из зданий, из каждого – своя, отличная от других мелодия». Кейл прислушивается к «бульканью и вою» витрин магазинов в Чайнатауне, в то время как в других местах мертвые офисные башни «вопят», а заброшенные рестораны «шипят». Лишенный сна и дезориентированный, он способен найти облегчение только у реки Лос-Анджелес, «ровный рев которой был затишьем после дней кричащих городов». В этой путанице между звуком и местом, в этом Лос-Анджелесе, «где музыка – это топографическая карта», радиоприемники стали подрывными «компасами анархии». Однако, как вскоре обнаруживает несчастный Кейл, владение ими также является смертельным преступлением856.

Незатейливая проза ветерана фантастики Роберта Силверберга не может быть менее похожа на нелинейные фантазии Эриксона. Однако его новелла 1995 года «Горячие времена в Магма-Сити», возможно, превосходит другие произведения жанра благодаря исключительной оригинальности своей воображаемой географии. Землетрясение магнитудой 7,6 на ранее неизвестном разломе Юкайпа разрушает большой магматический купол под Помоной. За странным шипением вскоре следуют взрывы ядовитого газа и потоки раскаленной породы. Большой пузырь на автостраде внезапно превращается в вулкан-малыш высотой 40 футов (12 м), и на свет появляется гора Помона. Не в силах остановить потоки лавы, извергающиеся на задних дворах и в мини-маркетах по всей восточной части долины Сан-Габриэль, отчаявшиеся власти «Вулканического центра» просят помощи у Исландии – «у мужчин с ледяными глазами и именами типа Свен Стейнгримссон и Стейнгрим Свенссон, которые смотрят на борьбу с вулканами как на своего рода олимпийский вид спорта»857.

В центре повествования Силверберга – день из жизни одной из команд, подготовленных исландцами. На первый взгляд, разношерстная банда заключенных приюта Кэла Мэттисона – «всякие пьянчуги, наркоши, глотатели метамфетамина и прочие унылые обдолбанные наркотиками факаперы» – самые маловероятные претенденты на роль героев. Но когда эти жертвы нарковойн забираются в свои скафандры «Мелнар», они превращаются в элитных борцов с лавой, готовых лицом к лицу встретиться с 2000-градусными гейзерами858. Работая в облаках обжигающего пара, они используют свои водяные шланги «как скульпторы», чтобы охладить и формировать базальтовые плотины у истоков лавы. Однако их маленькие победы неизбежно оказываются под угрозой из‑за новых извержений.

Начальник бригады Мэттисон, бывший плотник на киностудии с «пристрастием к выпивке», время от времени задается вопросом, каким будет будущее, ведь «вся восточная половина бассейна реки Лос-Анджелес усеяна новыми мини-вулканами посреди тех мест, где раньше были оживленные кварталы». Однако, поразмыслив, Мэттисон решает, что «кто-то другой должен придумать, как восстановить Лос-Анджелес»; его обязанность – поддерживать бригаду в рабочем состоянии, день за днем, наслаждаясь при этом пожизненной занятостью на любимой работе. Он очень благодарен судьбе за то, как все сложилось: «Как будто Бог послал вулканы в Лос-Анджелес как личный подарок ему, как часть программы реабилитации Кельвина Томаса Маттисона – младшего»859.

В конечном счете незатейливая история Силверберга – это остроумный вариант старого сюжета, в котором инопланетная или природная угроза (астероид, нашествие марсиан или вулкан) объединяет враждующее и разобщенное человечество. Гора Помона, которая достигла уже 2000 футов (610 м) в высоту и продолжает расти, стала идеальным моральным эквивалентом войны – кейнсианским суррогатом восстановления рабочих мест, потерянных при закрытии десятков оборонных заводов. Может быть, борьба с лавой – это и сизифов труд, но боевое товарищество возвращает утраченное общественное достоинство заблудшим душам Лос-Анджелеса. Ангел катастрофы парадоксальным образом стал им другом.

12. Гнев Божий?

Кому вообще нужна причина, чтобы уничтожить Лос-Анджелес?

Полин Кейл. Современный кинематограф: декаданс