Читать книгу - "Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы - Майк Дэвис"

командующей Дианы. В «Пленниках и пешках», лос-анджелесском эпизоде V, есть даже сочувственный рассказ о том, какими «чуждыми и отталкивающими» кажутся люди с точки зрения перепуганных саурианцев842.

Однако никто не был более возмутителен в своих настойчивых попытках облачить либеральные или радикальные идеи в правые одежды, чем режиссер Джон Карпентер. Его фильм 1989 года «Чужие среди нас» – это, пожалуй, самый яркий пример политического трансвестизма. Фильм открывается радужной армией безработных, разбивших лагерь на пустырях (снова район Макартур-Парка) под сенью возвышающихся небоскребов центра Лос-Анджелеса. Средний класс благодаря Рональду Рейгану и его преемникам вымер, и, как в «Колонне Цезаря», общество теперь строго разделено на миллионеров и нищих. Специальные очки, однако, показывают, что яппи на «Порше» – это на самом деле вторгнувшиеся из космоса инопланетяне. Это становится поводом для жестокого партизанского восстания (с отголосками Цезаря Ломеллини и Эрла Тернера), в результате которого разодетые в «Армани» пришельцы будут истреблены – возможно, это первый пример «либерального геноцида».

11. Магические разрушения

Сквозь купол ресторана «Браун-Дерби» проросли пальмы, на пересечении Голливудского бульвара и Вайн-стрит рыскали пумы в поисках неосмотрительных туристов, в иле у знаменитого «Китайского театра Граумана» остались следы гиен и ослов.

Привет, Америка (1981) 843

Дистопический город, уничтоженный катастрофой и восстановленный воображением, – наш последний жанр. Лос-анджелесская фантастика «новой волны» возникла в 1980‑х годах, неся на себе отпечаток таких разных влияний, как Дж. Г. Баллард, Тони Моррисон, Уильям С. Берроуз, Мардж Пирси и Урсула Ле Гуин, но ее корни уходят в первый и самый лучший из многочисленных «рассказов выжившего», написанных в Южной Калифорнии: «Обезьяна и сущность» Олдоса Хаксли (1949).

Задуманная, по словам биографа, «в конце длинного, темного коридора» в жизни Хаксли, отмеченного его растущим отвращением к Голливуду, жесткой студийной забастовкой, убийством его героя Ганди и началом ядерного темного века, эта повесть переполнена свифтианской желчью. Хаксли изображает себя в образе некогда идеалиста, а ныне просто измученного сценариста, одержимого отвергнутым сценарием, выпавшим из кузова студийного мусоровоза.

Действие загадочного сценария происходит в феврале 2108 года, через несколько поколений после того, как Третья мировая война опустошила и отравила Северное полушарие. Ученые из новозеландской экспедиции по переоткрытию Северной Америки высаживаются на пустынном пляже, ранее известном как Санта-Моника. Лос-Анджелес (в котором когда-то было «больше бюстгальтеров, чем в Буффало, больше дезодорантов, чем в Денвере, больше апельсинов, чем где бы то ни было»)844 представляет собой расползающиеся бетонные руины, истерзанные ветрами пустыни и подвижными песчаными дюнами. Несколько тысяч человек, выживших после тотального атомного и бактериологического Армагеддона, обречены на медленное, но неизбежное вымирание из‑за генетических нарушений и вызванных ими врожденных дефектов. Вполне логично, что они смирились с тем, что история в основе своей – зло, и теперь поклоняются Белиалу, Повелителю мух.

Одного из новозеландцев, застенчивого, но симпатичного ботаника по имени Пул, захватывают в плен и привозят на Голливудское кладбище, где выжившие заняты разграблением могил в поисках драгоценностей и одежды («За исключением зеленоватого пятна вокруг пальцев ног, чулки были в идеальном состоянии»). В конце концов он получает аудиенцию у «Его Преосвященства, Архивикария Белиала, владыки Земли, предстоятеля Калифорнии, слуги пролетариата и епископа Голливуда», который правит на Першинг-сквер – «по-прежнему центре культурной жизни города»845.

Женщины черпают воду из колодца перед зданием Филармонии, а маленькие мальчики пошатываются под тяжестью книг для растопки, взятых из старой библиотеки. Мясник, стоя в облаке мух, весело режет быка, привязанного между двумя ржавыми фонарными столбами. («„Выглядит неплохо“, – искренне говорит Шеф. Мясник ухмыляется и окровавленными пальцами делает рожки».)846 Кофейни и бары отеля «Билтмор» превратились в шумные цеха, где женщины ткут на примитивных станках, а мужчины делают из человеческих костей чашки для питья и флейты. В главном холле ожидают несчастные матери с младенцами-монстрами. В День Белиала младенцы будут принесены в жертву в Колизее в качестве пролога к ежегодному двухнедельному общественному брачному сезону. В течение остального года женщины носят на груди и бедрах нашивки «НЕТ!».

Как объясняет епископ Голливуда доброму англиканину Пулу, все это – не преднамеренная жестокость, а лишь отчаянная евгеника биологически обреченного общества. Впечатленный ботаническими познаниями Пула и особенно его знаниями в области ирригации (акведук в Лос-Анджелесе был взорван во время войны), епископ предлагает ему высшую честь – кастрацию и принятие в правящее священство. Пул, конечно же, уклоняется от предложенных ему широких социальных обязанностей и вместо этого сбегает с красивой девушкой, одной из того незначительного меньшинства, чьи гормоны все еще работают 365 дней в году. Ясной лунной ночью они покидают «уютные буржуазные руины» Лос-Анджелеса и начинают долгий путь через суровые горы Сан-Габриэль, остановившись лишь для того, чтобы очистить вареное яйцо над могилой Уильяма Таллиса, загадочного автора «Обезьяны и сущности». Они становятся первыми из многих, кто бежал из Лос-Анджелеса.

Если, как утверждает биограф Дэвид Кинг Данауэй, «Обезьяна и сущность» представляет собой прямую критику «послевоенного оптимизма», нашедшую выражение в «жестокой атаке Хаксли на принявшую его землю, Южную Калифорнию», то лос-анджелесская фантастика 1980‑х годов может находиться в аналогичном отношении к оптимизму 1960‑х и 1970‑х годов847. Однако если есть что-то, что действительно объединяет разноплановые романы и рассказы 1980‑х годов в единый поджанр посткатастрофической лос-анджелесской фантастики, – это не столько их дистопические установки, сколько то, как они используют метастазы «Мечты-обратившейся-Кошмаром» для воплощения фантастических географий. Подобно «Обезьяне и сущности», эти произведения отдают предпочтение гиперболическим ландшафтам и детальному наложению новых экологий на старые территории. Заимствуя научную терминологию, лос-анджелесская фантастика «новой волны» по своей сути эргодична: она заменяет пространство временем, а фантасмагорические топографии – линейным повествованием848.

Дж. Г. Баллард, конечно, является неоспоримым мастером подобных буквально «сюр-реалистических» топографий – главным автором-путешественником по стране апокалипсиса. Его приверженность жанру городской катастрофы, как подчеркивает критик Колин Гринланд, проистекает из разделяемого сюрреалистами желания

разрушить видимую форму внешнего мира и высвободить скрытые в нем глубинные желания… Какова бы ни была точная природа катастрофы, она нарушила непрерывность истории и оставила за собой мир произвольных фрагментов, из которых выжившие должны собрать собственную реальность849.

Один из любимых приемов Балларда – перенос чужеродных климатов, растений и зоологий в привычные городские ландшафты.

Впечатляющий пример – роман 1981 года «Привет, Америка», в котором он заимствует у Хаксли мотив переоткрытия (на этот раз из Европы), чтобы изобразить Соединенные Штаты через столетие после того, как экологический катаклизм, начавшийся в 1990‑х годах, изменил эту страну. Превратившийся в пустыню Нью-Йорк с песчаными дюнами, наползающими на верхушки небоскребов, противопоставляется тропическому Лос-Анджелесу с «гобеленами испанского мха длиной в тысячу ярдов» (914 м), свисающими с бетонных остовов древних автострад. Река Лос-Анджелес вместе с ее притоками в Голливуде и Бель-Эйре превратилась в тропический поток, бегущий сквозь обширные джунгли, поглотившие миллион домов. Паукообразные обезьяны захватили Голливуд-боул, а аллигаторы греются на солнце рядом с бассейнами в Беверли-Хиллз. Словно во втором Чичен-Ице, сквозь просветы в лесном пологе проглядывают мрачные очертания заброшенных торговых центров и киностудий. Агенты президента Чарльза Мэнсона раскапывают старый завод Lockheed в Бербанке в ходе лихорадочных поисков ядерного оружия, которое обезумевший Мэнсон в конце концов направит против собственной столицы Лас-Вегаса850.

Изящное и элегическое повествование, изредка рассекаемое молниями сюрреалистических разрядов, представляет собой дебютный роман Кима Стэнли Робинсона «Дикий берег» 1984 года (первый из его трилогии об округе Ориндж), умело и расчетливо использующий подобные баллардовские образы. Этот «дневник» семнадцатилетнего Генри, в котором трогательно рассказывается о борьбе семьи пионеров с природой в пасторальной долине Сан-Онофре, читается как