Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

Политбюро не подвергать Троцкого такому унижению. В пику ему Зиновьев обратился к Ленинградской парторганизации, обвиняя Сталина и других членов Политбюро в потворстве Троцкому и в том, что они сами «полутроцкисты».

Однако в этих малосущественных маневрах еще не проявлялось политических разногласий. Лишь на последней неделе апреля 1925 года члены ЦК заметили признаки политического раскола между триумвирами. В тексте резолюции, готовившейся для предстоящей партийной конференции, Сталин намеревался провозгласить «построение социализма в одной стране». Эту идею он сформулировал несколькими месяцами раньше, но сейчас впервые решился добиться, чтобы ее официально санкционировали и включили в партийную программу. Зиновьев и Каменев выступили против. Однако никто из триумвиров не желал идти на скандал, демонстрируя отсутствие единства сразу же после того, как было покончено с Троцким. Триумвиры спустили дело на тормозах, согласившись на двусмысленную формулировку резолюции: первые ее абзацы напоминали партии о том, что Ленин никогда не верил в возможность построить социализм в одной стране, а заключение содержало упрек Троцкому, который тоже в это не верил. С таким нелогичным текстом на руках триумвиры выступили на конференции единым фронтом. В конкретных вопросах текущей политики они по-прежнему действовали сообща. Конференция проголосовала за расширение рамок частной торговли и сельского хозяйства, снижение налогов на крестьянство, отмену ограничений на аренду земли и наем рабочей силы. В этих решениях явственно проявилось влияние бухаринской школы. Однако никто из вождей не возражал — отчасти из-за того, что все были встревожены плохим урожаем и понимали необходимость дать крестьянам дополнительные стимулы к труду, а отчасти из-за того, что эти решения также были сформулированы двусмысленно и любой интерпретатор мог повернуть их в какую угодно сторону.

В последующие четыре-пять месяцев, в течение лета, разногласия между триумвирами не проявлялись. Зиновьев и ленинградцы выступали только против Бухарина, Рыкова и неопопулистских «красных профессоров». Тем самым они помогали Сталину укрепить свою позицию. Политбюро по-прежнему состояло из семи членов: Сталина, Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова и Томского. Вожди «новых правых» — Бухарин, Рыков и Томский — вступили в союз со Сталиным и вместе с ним составляли большинство. Арифметика голосований в Политбюро была столь проста, что, если бы Зиновьев и Каменев стремились только скинуть Сталина, они бы постарались подружиться с Бухариным, а не нападать на него. Но для них в данной ситуации вопросы принципа и ключевых разногласий имели большее значение, чем личная выгода.

Тем временем кризис в стране углублялся. Уступки, сделанные крепким хозяевам, оказались недостаточными. Летом поставки зерна оказались намного ниже ожидавшихся. Правительство внезапно было вынуждено прекратить экспорт хлеба и отменить размещенные за границей заказы на машины и сырье, за которые предполагалось расплатиться выручкой от зерна. Восстановление промышленности наткнулось на временное, но серьезное препятствие. В городах наблюдались перебои с продовольствием, цены на хлеб выросли. Партийным вождям пришлось снова задуматься над тем, каким образом ослабить напряжение между городом и деревней. Бухарин требовал, чтобы Политбюро пообещало крестьянам дальнейшие уступки и новые стимулы — именно в это время в одном из его обращений к крестьянству прозвучал призыв «Обогащайтесь!» Он настаивал на необходимости снять последние ограничения, препятствовавшие накоплению капитала в селе. Тем, кто возмущался его требованиями и боялся кулаков, он отвечал: «Если мы ходим голенькими, то кулак нас побеждает экономически, а если он является вкладчиком наших банков, он нас не победит. Мы ему оказываем помощь, и он нам. В конце концов, может быть, и внук кулака скажет нам спасибо, что мы с ним так обошлись». Ученики Бухарина снова расставили точки над

«i», говоря о наступлении неонэпа и выдвигая мнение о возможности мирного врастания зажиточного крестьянина в социализм. Один из них, Богушевский, утверждал в «Большевике» — печатном органе ЦК, — что кулак перестал быть социальной силой, с которой следует считаться; отныне он только «жупел», «призрак»: «это — не общественный слой, даже не группа, даже не кучка. Это — вымирающие уже единицы».

Ленинград отозвался негодующими возгласами. Ленинградские рабочие каждый день находили новые доказательства силы и возможностей кулака — в своих булочных. Каменев в Московском горкоме, с помощью свежей статистики демонстрируя, насколько зависимы города в удовлетворении своих элементарных жизненных потребностей от небольшой кучки крестьянства, выразил беспокойство по поводу намерения ЦК смириться с таким положением дел и еще сильнее поддаться призывам ввести неонэп. Ленинградцы требовали, чтобы партия снова призвала бедное крестьянство вести борьбу с кулаками. Они указывали, что в попытках заигрывать с богатыми хозяевами партия оттолкнула от себя огромную массу бедных и средних крестьян и позволила кулакам стать фактическими правителями в сельской России. Очевидно, это было правдой74. Но слабым местом в аргументации критиков являлся именно тот момент, что бедные и даже средние крестьяне не производили достаточно излишков зерна, чтобы прокормить город. Поэтому партийное руководство более, чем когда-либо прежде, боялось «раздувать классовую борьбу на селе» и настраивать против себя кулаков. Сельские парткомы не спешили привлекать в свои ряды батраков и поддерживать их требования. Велось много разговоров о неизбежном возврате национализованной земли в частные руки. В Грузии нарком сельского хозяйства издал «тезисы», т. е. проект указа именно с таким смыслом; принятия аналогичных указов ожидали в остальных областях Кавказа и в Сибири. Сам Сталин не видел причины, почему бы права на землю не передать крестьянам хотя бы на сорок лет. Он тоже твердо выступал против «разжигания классовой борьбы в деревне».

Затем дискуссия перешла с проблем текущей политики на более широкие фундаментальные вопросы. Совершили мы или нет, спрашивали ленинградцы, пролетарскую революцию? Или мы собираемся пожертвовать насущными интересами рабочих ради интересов крепких хозяев? Что происходит с партией, если она отказывается от классовой борьбы в деревне и превращается в защитника сельского капитализма? Что заставило нашего главного теоретика выдвинуть лозунг «Обогащайтесь!»? Почему столько наших вождей опустило руки и готово примириться с российской отсталостью? Где революционный пыл прежних лет? Ленинградцы пришли к выводу, что все их завоевания оказались под угрозой, партийные идеалы извращаются, а ленинские принципы забыты. Они задумывались о том, не выдохлась ли и эта революция, как в свое время выдохлись другие революции, особенно французская. Не Зиновьев, не Троцкий и не кто-либо еще из прославленных интеллектуалов, а Петр Залуцкий, рабочий-самоучка и секретарь Ленинградской парторганизации, первый в публичной речи провел многозначительную аналогию между текущим состоянием большевизма и последними днями якобинства и поднял тревогу об опасности «термидора», которая угрожает революции, — вскоре мы найдем эту идею в самой сердцевине всех обличений Троцкого в адрес сталинизма.

Большевизм, говорил Залуцкий, может выродиться вследствие собственной усталости. Гибель большевизма может прийти из