Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

Все устроено a las mil maravillas (великолепно), и мне действительно страшно повезло. Вся толпа отнеслась ко мне весьма восторженно, все были очень добры. Леви не захотел перевести эссе Бретона, и это единственное, что мне показалось не очень удачным и выглядело претенциозно, но теперь ничего не поделаешь! Как тебе кажется? Галерея – огромна, развесили все очень хорошо. Ты видел „Vogue“? Там есть три репродукции, одна из них – в цвете, она самая лучшая. Пиши мне, если иногда вспоминаешь обо мне. Я здесь пробуду еще две или три недели. Я тебя очень люблю.

Позже Фрида говорила, что выставка была распродана. Она преувеличивает. На самом деле купили около половины работ, что, конечно, достаточно впечатляюще, поскольку вернисаж проходил в годы депрессии. (Перед открытием были проданы четыре картины, те, которые уже принадлежали Эдуарду Г. Робинсону, – он дал их на выставку Леви. «Автопортрет», посвященный Троцкому, – принадлежал Троцкому. Леви мог выставить и еще какие-то картины, уже имевшие хозяев.) Галерея не поставила рекорда, но Леви вспоминает, что доктор Аллан Рос купил «Мои прародители, мои родители и я» прямо с выставки. Сэм Льюисон приобрел натюрморт – почти наверняка это была картина «Я принадлежу своему хозяину». Фрида продала несколько работ без помощи Леви; возможно, считает Леви, одну из них – великому коллекционеру Честеру Дэйлу, который обожал Фриду и играл роль «дедушки или добренького папы», заплатил по крайней мере за одну ее операцию и восхищался тем, как она его поддразнивала. Мэри Шапиро (которая к тому времени вышла замуж за Соломона Скляра) купила «Плоды туны», и Фрида отдала ей «Фуланг-Чанг и я». Фотограф Николас Мюрей купил «Что дала мне вода». «Память об открытой ране» была приобретена преуспевающим промышленником Эдгаром Дж. Кауфманом-ст. Фрида говорила, что искусствовед Уолтер Пэч (старый друг семьи Ривера) купил картину с выставки. И если какие-то вещи остались непроданными, выставка стимулировала будущие продажи. Клэр Бут Льюс не заказала свой портрет Фриде, как надеялся Ривера, но она заказала памятный портрет своей подруги, актрисы Дороти Хэйл, которая только что покончила жизнь самоубийством, и в 1940 году Клэр купила «Автопортрет», посвященный Троцкому. Говорят, что Фрида получила заказ на портрет известной в то время актрисы Катарин Корнелл, но Фрида его не сделала. Конгер Гудиер влюбился в «Фуланг-Чанг и я», но, так как эта картина уже принадлежала Мэри Скляр, попросил Фриду написать похожий автопортрет, который обещал передать в Музей современного искусства, но до самой смерти держал этот портрет у себя. Фрида, сидя в отеле «Барбизон-Плаза», за неделю создала «Автопортрет с обезьяной» для Конгера Гудиера.

Фрида не изображала из себя великосветскую львицу, но ей доставляло удовольствие вращаться в обществе, даже и без присутствующего рядом знаменитого супруга. Будучи личностью, с которой следовало считаться, Фрида не желала идти в широком пенном кильватере за Диего, ей требовалось показать свою собственную немалую и эксцентрическую социальную уверенность, увидеть, скольких людей она может очаровать.

Манхэттен кружил как карнавал. Фрида мало занималась живописью, хотя у нее был альбом для набросков, в котором она иногда что-то рисовала (или собиралась рисовать). «Я делала это…» или «Я нарисую это в моем альбоме», – говорила она. Не часто она бывала и в музеях. Жюльен Леви вспоминал, что как-то повел ее в Музей современного искусства, но она пожаловалась, что ей трудно ходить. Она писала Алехандро Гомесу Ариасу:

«В частной коллекции живописи я видела двух великолепных Пьеро делла Франческа, который показался мне самым фантастическим из всего, что я когда-либо видела, и маленького Эль Греко, самого маленького из всего виденного мною, но самого изумительного. Я пошлю тебе репродукции».

Что она любила делать, так это сидеть за столиком в кафе на тротуаре у отеля «Сан-Мориц» и наблюдать за людьми, идущими в Центральный парк. Ее завораживали витрины магазинов. И она получала удовольствие, изучая жизнь на разных улицах Нью-Йорка – экзотику Чайна-тауна, «Маленькую Италию», Бродвей, Гарлем. Где бы она ни появлялась, всюду производила сенсацию. Жюльен Леви вспоминал визит в «Сентрал Хановер Банк» на Пятой авеню:

«Войдя с ней в банк, я увидел, что мы окружены толпой ребятишек, влетевших за нами, несмотря на протесты швейцара. Они кричали: „Где цирк?“ Точнее надо бы сказать „праздник“. Фрида была в полном мексиканском наряде. Она была прекрасна и живописна, но, к сожалению, не надела свои пышные нижние юбки для вящего эффекта. „Я должна носить длинные юбки, тогда не видно моих обезображенных ног“, – говорила она».

Леви познакомил ее с группой живых, умных людей, так как он был типичным горожанином, говорливым и привлекательным, любившим приключения и сюрпризы. Через него Фрида познакомилась с одним из сюрреалистов, Павлом Челищевым, выставка живописи которого под названием «Феномен» прошла в галерее Леви накануне перед Фридиной. «Мне нравится этот парень, – сказала Фрида. – Мне нравятся его картины, потому что в них есть причудливость». Сюрреалисты обожали Фриду, ведь она обладала необходимой для сюрреалистов la beauté du diable (дьявольской красотой). Будучи прекрасным рассказчиком, она имела обыкновение вступать в разговор именно с тем, кто находился рядом с ней, являя перед ним всю силу своей личности. Голос ее был мягким, теплым и низким, чуть даже мужским, и она не пыталась усовершенствовать свой колоритный английский или избавиться от иностранного акцента, потому что знала, что это увеличивает ее притягательность. Критик-сюрреалист Николас Калас вспоминает, что она «совершенно точно соответствовала сюрреалистическому идеалу женщины. Она обладала актерскими способностями, была весьма эксцентричной. Она всегда сознательно играла роль, и ее экзотичность немедленно привлекала внимание».

Ей мешало только ее здоровье. Жюльен Леви хотел отвести ее на танцы в Гарлеме, но «Фрида не могла там прыгать, возможно, потому, что слишком устала, чтобы веселиться ночь напролет. Пляски затруднительны для того, у кого нелады с ногами. Достаточно было пройти с ней три квартала, как у нее тускнело лицо и она повисала у вас на руке. Если вы продолжали идти, это вынуждало ее сказать: „Нужно взять машину“. Она не любила этого говорить».

У Фриды были причины не любить ходить подолгу. Правая нога не давала ей покоя. На подошве образовалась мозоль, и постоянно болел позвоночник. После того как выставка закрылась, она серьезно заболела, и ее смотрели разные доктора, в том числе и ортопеды. В конце концов муж Аниты Бреннер и хороший друг Фриды доктор Дэвид Глускер добился успеха, вылечив трофическую язву на ноге, которая годами мучила Фриду. Вдобавок возникли симптомы, вызывающие подозрение, что у Фриды сифилис, это заставило докторов сделать ей анализы по Вассерману и Кану. Результат оказался отрицательным.

Находясь далеко