Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

Фольклорный характер ее работ и решение представлять картины в характерных для народного творчества рамах из жести, ракушек, кусочков зеркала, бархата или иногда из гипса было связано с желанием представить себя любителем – как если бы Фрида умышленно решила ограничить свое искусство областью «очаровательно народного» и «экзотического», защищенного от критики и сравнения. Она предпочитала обманывать, но не желала, чтобы ее оценивали как художника. Ее картины выражали всеми возможными способами, вполне очевидно, ее действительность; они были лишь частью этой действительности, и не более важными, чем сама Фрида Кало.

Мало того что Ривера все время заставлял ее выставлять работы, он также устроил, почти тайно, летом 1938 года первую продажу ее картин. Покупателем был кинозвезда Эдуард Г. Робинсон. Как и все, кто интересовался искусством и кто имел деньги на покупку картин, он, прибыв в Мексику со своей женой Глэйдис, пришел в студию к Ривере.

«У меня наверху было около двадцати восьми работ, – вспоминала Фрида. – Когда мы с миссис Робинсон поднялись на крышу, на террасу, Диего показал мои картины мистеру Робинсону, и тот купил четыре картины, заплатив за каждую по двести долларов. Меня это настолько поразило, что я в восторге сказала: „Таким образом, я становлюсь свободной, могу путешествовать и делать все, что мне захочется, не выпрашивая денег у Диего“».

В апреле 1938 года поэт-сюрреалист и эссеист Андре Бретон впервые увидел Фридины работы. Это были лучшие дни Бретона, он в зените славы. Благородный, говорливый, с повадками льва, всемирно известный, он был «папой римским сюрреализма», создателем этого движения. Министерство иностранных дел Франции направило его в Мексику для чтения лекций. Довольный тем, что уезжает из Франции в то время, как надвигается война, он хотел установить контакт с Троцким (Бретон присоединился к коммунистической партии в 1928 году, а затем открыто выступил против нее, когда в 1930 году вышел из компартии), но главным для него было исследование страны, которая, как он предсказывал, будет «местом сюрреализма par excellence» (самого превосходного). В следующем году он пишет:

«Я нахожу сюрреализм Мексики в ее рельефе, флоре, в ее динамизме, дарованном ей смешением рас, и также в высочайшей духовности».

Он наблюдал весь этот sur réalité в путешествиях, которые совершал вместе с Риверами по окрестностям Мехико, в Гуадалахаре (июнь 1938 года), осматривая окрестные церкви. (Случалось, что Троцкий сопровождал его. Однажды, когда Бретон стащил со стены церкви retablos, Троцкий очень рассердился. Для француза эти экс-вото были сюрреалистическими сокровищами, для русского, при всей его марксистской идеологии, – религиозными иконами.)

Бретон и его красавица-жена Жаклин сначала остановились у Люпе Марин, а затем на оставшиеся месяцы поселились у Ривера, в Сан-Анхеле. Хотя Фрида с большим волнением ожидала приезда Бретона – Жан ван Хейенорт рассказал ей, что Бретон чрезвычайно привлекателен, – она его не приняла. Его теоретизирования и манифесты казались ей претенциозными, пустыми и скучными, ей не нравились его тщеславие и высокомерие. Но у Жаклин, тоже художницы, был более живой ум, который радовал Фриду, они быстро стали близкими подругами.

В июле Бретоны, супруги Ривера и Троцкие ездили в Патцкуаро в Мичоакане, прелестный город с мощенными камнем улицами, большими площадями и низкими белыми домами с деревянными колоннами и черепичными крышами. В их намерения входили экскурсии в маленькие деревни вокруг озера Патцкуаро и беседы о политике и искусстве по вечерам. Они планировали издать книгу, назвав ее «Беседы в Патцкуаро». (В первый вечер Троцкий доминировал, настаивая на своей теории, по которой в будущем, при коммунизме, искусство и жизнь станут нераздельны. Люди сами должны будут украшать свои жилища, там не будет профессиональных художников с мольбертом, угождающих вкусам заказчиков.)

Неудивительно, что Фрида и Жаклин не участвовали в этих дискуссиях. Фрида была этому рада: она ненавидела официальные или специально организованные дискуссии и находила эти абстрактные разговоры утомительными. В Патцкуаро обе женщины сидели в уголке и играли в разные игры – в сюрреалистическую cadavre exguis и в гораздо более невинную мексиканскую игру, которую Фрида помнила с детства.

«Мы вели себя, как школьницы в классе, – говорит Жаклин Бретон, – потому что Троцкий был очень придирчив. Например, мы не могли курить. Он говорил нам, что женщины не должны курить, Фрида все равно зажигала сигаретку. Она знала, что он что-нибудь скажет, поэтому мы выходили из комнаты и курили снаружи. Мы обе любили Троцкого. Он все преувеличивал и был очень старомоден».

Хотя Фрида пренебрегала Бретоном, он был ею очарован, и его симпатия еще более усилилась, когда он увидел ее картины. Он не только предложил ей устроить выставку в Париже, после Нью-Йорка, но даже написал лестное, несколько риторическое эссе в брошюру, издаваемую Леви для Фридиной выставки в его галерее. В этом эссе Бретон провозгласил Фриду сюрреалистом-самородком:

Я был безгранично удивлен, когда обнаружил, приехав в Мексику, что ее творчество в последних картинах расцвело, став чисто сюрреалистическим, несмотря на тот факт, что это было достигнуто без предварительных изысканий, без всяческих идей, мотиваций, активности моих друзей и моего вмешательства. В настоящий момент развития мексиканской живописи, которая с самого начала девятнадцатого века в массе оставалась свободной от иностранного влияния и мудро придерживалась собственных источников вдохновения, я свидетельствую здесь, на другом конце земли, о спонтанном излиянии чувств нашего собственного вопрошающего духа.

Это искусство содержит даже каплю жестокости и юмора, которые уникально вливаются в смешение редкостно эффективных сил, вместе составляющих фильтр, и он-то и есть секрет Мексики. Сила вдохновения здесь питается странными экстазисами половой зрелости и тайнами поколений, и, не учитывая этого, чтобы сохранить собственное мнение, как в каком-нибудь холодном климате, она гордо выставляет их, смешав прямоту и наглость…

В начале октября, после путешествия в буйной компании, Фрида в хорошем расположении духа отбыла в Нью-Йорк. Предстоящая выставка, продажа четырех картин Эдварду Г. Робинсону придали ей уверенности в себе и чувство независимости. В действительности она дала понять друзьям – Ногучи и Жюльену Леви, что отошла от Диего, что она «сыта им по горло» и живет теперь своей собственной жизнью. Леви был одним из тех мужчин, которые поддались Фридиному обаянию. Он вспоминал: «…она, находясь радом с мужчинами, вела себя совершенно свободно. Она предпочла не обращать внимания на подруг Диего и, бывало, бесстрастно рассказывала мне о том, как его подружки становились и ее подругами. Она хотела создать у меня впечатление, что скучает по Диего, но больше его не любит. Иногда говорила о нем с неким мазохизмом, а порой так, будто он был ее любимым рабом, которого она не выносит. „Эта старая жирная свинья – он ничего для меня не делает, – говорила она. – Я