Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

богомол и разноцветные бабочки и стрекозы, которые принимают вид стеблей или листьев растений, – все выражает Фридину веру во взаимопроникновение всех явлений природы и ее собственное участие в этом процессе.

«Я являюсь с лицом взрослой женщины и с телом ребенка на руках моей няни, – говорила Фрида об этой картине, – из ее сосков сочится, как с неба, молоко… Я получилась похожей на совсем маленькую девочку, а няня так сильна и так исполнена заботы и предусмотрительности, что это меня усыпляет».

Фрида также говорила, что написала лицо кормилицы в виде маски, потому что не помнит, как выглядела ее няня. Но на самом деле все гораздо сложнее. И хотя Фрида намеревалась создать оптимистичный образ уверенности, образ той, которая убаюкивала ее и заставляла уснуть, все-таки няня не успокаивает, а настораживает. Пугающая каменная маска Теотиуакана, с пустыми, уставившимися на вас глазницами, вряд ли соответствует образу матери; похоронная маска намекает на ритуальные жертвоприношения мексиканских предков и подразумевает, что это прошлое сосуществует в настоящем и угрожает Фридиной жизни. Фрида на картине одновременно и под защитой кормилицы, и священная жертва.

Нельзя сказать, что Фрида выглядит как засыпающее, спокойное дитя в ласковых объятиях. Пронзительный взгляд, которым она смотрит на вас, кажется, хочет сказать, что вместе с молоком, которое она описывает как «дар Провидения», она также впитывает и ужасное знание о своей собственной судьбе. Это трагическое предчувствие будущего к тому же несет в себе отзвук христианства: картина являет собою аналогию с «Мадонной Каритас», в которой Дева кормит младенца Христа, и со знаменитой «Пьетой».

Можно и по-другому трактовать эту картину. У пугающей зрителя кормилицы распущенные волосы и сросшиеся брови, и это указывает на то, что она может быть и предком Фриды или другой стороной сущности самой Фриды. В самом деле, «Моя кормилица и я» так же, как и «Мое рождение», – это двойной автопортрет.

Как ребенок в картине «Четыре жителя Мексики» видит свою судьбу в скелете на площади, так и «Девушка с маской Смерти» выражает озабоченность Фриды смертью. Ребенок, который может быть Фридой, поскольку она выглядит как маленькая девочка в картине «Мои прародители, мои родители и я», стоит на пустоши, держа zempazúchil, желтый цветок, который в Мексике со времен ацтеков ассоциируется со смертью, и обычно в День поминовения этими цветами украшают могилы. Это небольшая картина, которая была подарена Долорес дель Рио. Она говорит, что дитя на картине представляет ребенка Фриды, которого у нее никогда не было, это она поняла из беседы с Фридой о ее несчастье – о невозможности родить Диего ребенка.

«Умерший Димас» – так обозначается в надписи на ленте, которая гласит: «Difuntito Димас Росас в возрасте трех лет, 1937 год». (В Мексике День поминовения – это праздник, который продолжается несколько дней, и один из дней посвящается умершим детям, или difuntitos.) Димас Росас – индейский ребенок, вероятно из большой семьи в Икстапалапа, члены которой служили моделями Ривере и для которых художник являлся compadre (человек, связанный с другим человеком после религиозной церемонии крещения; Ривера и отец Димаса стали compadres, когда Димаса крестили и Ривера был выбран крестным). Несмотря на все уговоры Риверы, отец мальчика прибегал к помощи знахарей, а не к традиционной медицине, и ребенок умер. Фрида отнеслась к этой ситуации скорее с печалью фатализма, нежели с сентиментальным участием. Как и многие другие, кто часто встречался со смертью и нищетой, она знала, сколь бесплодны попытки что-либо изменить.

Картина следует мексиканской традиции посмертных портретов, которая уходит корнями в колониальные времена, а также наследует и европейские традиции Средневековья. Во-первых, такие портреты в Новой Испании служили выражением уважения к умершему. Позже они просто стали напоминанием семье об ушедшем. Одно из таких напоминаний висит над изголовьем Фридиной кровати в Музее Фриды Кало. Оно показывает мертвого ребенка, увенчанного цветами, он сам и его ложе тоже усыпано цветами. Как и Димас, этот ребенок держит цветы в безжизненных руках, и голова его покоится на валике подушки, но между двумя картинами есть очевидная разница. Родители Димаса не могли заказать себе такой сувенир. Его портрет регистрирует традиционное положение усопшего ребенка, одетого как некий святой персонаж. На Димасе картонная корона и шелковая мантия. Но худенькие ноги Димаса босы, и лежит он на грубом соломенном petate, матрасе-циновке, который служит мексиканским беднякам постелью. Подобно кукурузе, соломенный матрас является настолько фундаментальным понятием для жизни мексиканских крестьян, что существует множество идиоматических выражений, базирующихся на этом слове. Например, se petateo значит «он ушел в вечный сон». De petate a petate – означает «от рождения до смерти».

Так же, как в картинах «Больница Генри Форда» и «Мое рождение», Фрида создает своего рода retablos. Как в картине «Кормилица и я» виден источник – Мадонна Каритас, так в картине «Димас» она столь тонко изменяет традиционную манеру, что выразительность картины усиливается. «Димас» не просто посмертный портрет. Обнаженные ножки ребенка напоминают нам о драматических, «сразу видных» ногах «Мертвого Христа» Андреа Мантеньи. Фрида, как делали мастера итальянского Возрождения, приподнимает голову мертвого на подушке, так что зритель сразу же видит его смертную бледность. Это придает максимальную драматичность всей сцене. Сделав так, что ступни Христа маячат перед зрителем, Мантенья заставляет вас физически страдать от ран Христа и серьезно вдуматься в смысл его смерти. Во Фридином «Димасе» «сразу же видимые ступни» ставят зрителя в положение плакальщика над распростертым телом мертвого ребенка и затем заставляют его рассматривать смерть во всех ее фактических и физических – только не прозаических – аспектах. Фрида беспощадна. Она не приукрашивает смерть. Из уголка рта Димаса скатываются капельки крови, и его слегка приоткрытые, несфокусированные глаза пугают и остаются в памяти. В маленькой открытке, изображающей вознесение Христа, которая лежит на подушке Димаса, есть нотка пафоса, свидетельство простой веры семьи ребенка. Но Фрида пишет картину с точки зрения атеиста – буквально и не идеалистически. Димас будет обернут в свой petate и положен на землю, он – еще одна жертва детской смертности в Мексике. Сардоническое качество Фридиной концепции видно в названии, которое она дала этой картине, когда та экспонировалась в 1938 году в Нью-Йорке: «Одетый для рая».

То, что Фрида обращается к народному искусству, не является признаком провинциализма. Она была весьма образованна, хорошо знала искусство, художников, критиков и историю искусства. Когда ее спрашивали, кем она восхищается, она называла Грюнвальда и Пьеро делла Франческа, Босха и Клю, Ван Дейка и Клее. Ей нравились примитивизм и фантастичность Гогена и Руссо, однако она отличалась от них, потому что питалась народными мексиканскими традициями.

Приверженность к стилю