Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

и образам примитивизма представили собой определенную выгоду для Фриды. Кроме постоянного подтверждения того, что она обязана своим искусством истинной мексиканской культуре, это было и утверждением ее политической левизны, выражало ее солидарность с массами. Принятый Фридой народный стиль также соответствовал образу, так тщательно ею создаваемому. Мексиканское народное искусство, как и Фридины наряды, наполнено праздничными красками и alegria (радостью) и, как и ее жизнь, часто театрально и кроваво. Создание очаровательных «народных» картин создавало и образ Фриды, легендарный и экзотичный. В этом был еще и другой смысл. Примитивизм и раскрывает, и прячет. Фантазией, яркими красками и очаровательным наивным рисунком Фрида отстраняет и зрителя, и самого художника от болезненного содержания картины. Примитивистский способ одновременно и преуменьшает значение, и подчеркивает влияние ужасающих образов, которые дают силу пережить настоящее. Такие работы, как «Димас» и «Больница Генри Форда», весьма изобретательны, Фридин примитивизм в них ироничен. Это позволяет ей и открыться, и спрятаться под маской, и подшучивать над своей тайной мукой.

Натюрморты Фриды представляют собою любопытную смесь фруктов и цветов, на которые она проецирует все вариации собственных ощущений – ее зачарованность плодородием и смертью, ее «мексиканизм». В картине «Я принадлежу своему владельцу», известной только по фотографии, изображается букет специфических, почти одушевленных цветов пустыни, чьи зубастые стручки и змееподобные цветы намекают и на сексуальные органы, и на любовь Фриды к родной земле; букет стоит в вазе с надписью «Вива Мексика». Что хотела сказать Фрида контрастом между вазой, полной сухих, диких мексиканских цветов в колючках (которые она обожала и часто украшала ими свой стол), и одинокой срезанной розой, лежащей на столе, которая явно засохнет без воды? Быть может, картина относится к тому времени, когда Фрида делила свою любовь между Диего и Троцким, и надпись – это своего рода каламбур, подтекстом которого является выбор, сделанный Фридой, – несмотря на свои многочисленные флирты, она всегда принадлежит Диего.

Три других натюрморта – чисто мексиканские. Фрида явно не случайно выбрала экзотические мексиканские фрукты, которые, не имея ничего общего с нейтральностью яблока или апельсина, выглядят весьма причудливо. В картине «Плоды туны», например, изображены фрукты колючего кактуса, который Фрида ассоциирует с Мексикой; она называет свою страну «Mexicalpan de las tunas». На скатерти, складки которой Фрида превращает в пейзаж и облачное небо, лежат три tunas в разных стадиях спелости – это весь жизненный цикл, заканчивающийся бордовым разверстым плодом, открывающимся, наподобие вагины, но еще более похожим на изъятое из тела сердце; нет сомнения в том, что красные пятна на полотне намекают на кровь.

Как и «Плоды туны» и «Питахайи» (теперь утерянная), так же и «Плоды земли» иллюстрируют циклы жизни – секс и смерть. В последней картине початки кукурузы, два в листьях, один – чищеный, с наполовину выбранными зернами, подразумевают движение времени, а ножка перевернутого гриба вздымается вверх, подобно фаллосу или кости. В «Питахайях» на скале сидит игрушечный скелет, он занес свою косу над плодом цветущего ночью кактуса-цереуса; большинство фруктов разъято и источает сок. Андре Бретон, который сразу же распознал в этих фруктах сексуальную натуру Фриды, сказал:

«Я никогда не мог вообразить мир фруктов, представленный таким великолепным фруктом, как питахайя, мякоть которой цветом подобна лепесткам роз, кожура серая, а вкус похож на поцелуй, замешанный на любви и желании».

Фридины разломанные фрукты выглядят так, будто они боролись за выживание на иссушенной земле Мексики. Выжившие, они напоминают Фриде о ней самой, все еще живущей, и являются своего рода автопортретом; далекие от того, чтобы быть просто неким предметом определенной формы и цвета, они есть символы более серьезной драмы: они помещены не на обычную скатерть, но в горный пейзаж под буйным небом Мексики.

Когда на Фриду нападало желание работать, она оставалась в своей студии и всецело концентрировалась на живописи. Но как прибой разбивается волной о берег, так она с легкостью могла потерять это настроение. Диего изо всех сил подбадривал ее. «Она сейчас работает», – говорил он друзьям, давая им понять, что ее нельзя отрывать. «Диего хочет, чтобы я всегда работала и больше ничего не делала, – писала Фрида арт-дилеру Жюльену Леви. – Но я ленива и пишу очень мало». На самом деле она не ленилась: скорее сдержанно оценивала свою работу и стеснялась ее кому бы то ни было показывать. Под давлением Диего Фрида приняла участие в групповой выставке в маленькой галерее университета в Мехико в начале 1938 года.

«С тех пор как я вернулась из Нью-Йорка [в 1935 году], я написала около двенадцати картин, все маленькие и неважные, с тем же самым предметом изображения, который привлекает меня и никого больше, – писала она на английском в своем четырнадцатом письме Люсьен Блох. – Четыре из них я послала в галерею, галерея маленькая и в отвратительном месте, но только там принимают все что угодно, поэтому я и послала им без особого желания, четверо или пятеро сказали мне: картины замечательные, остальные считают, что они слишком безумные».

Среди «четырех или пяти» человек, которые думали, что Фридины работы «замечательны», был Жюльен Леви, владелец небольшой сюрреалистически ориентированной галереи на Пятьдесят седьмой Восточной стрит в Манхэттене.

«К моему удивлению, – продолжает Фрида письмо к Люсьен, – Жюльен Леви написал мне в письме о том, что кто-то рассказал ему о моих картинах и ему очень интересно было бы иметь их на выставке в своей галерее. Я ответила, послав ему несколько фотографий моих последних работ, и он прислал еще одно письмо, весьма заинтересовавшись фотографиями, и попросил меня выставить у него тридцать работ в октябре этого года».

Хотя она и сказала Люсьен: «Не знаю, что он увидел в моих работах. Почему он хочет их выставить?» – но все же приняла приглашение Леви.

Отношение Фриды к своим работам было и позой, и больше чем позой, а именно частью ее характера. Независимо от того, как велико было восхищение и поддержка, которые она получала, и даже когда позже нуждалась в деньгах, Фрида не думала о своих работах с точки зрения карьеры – она не стремилась к выставкам, не искала спонсоров, не ждала рецензий. Если кто-то покупал ее картину, она говорила, что испытывает сожаление: «За эту цену они могли бы купить что-нибудь получше» или «Это, должно быть, потому, что он в меня влюблен». Имея тыл – признанного гения, своего мужа, – она могла представлять себе, что играет в искусство, делая крошечные, вполне личные вещи, в то время как Диего пишет огромные, общественно значимые картины. И так было даже тогда, когда она начала писать серьезно, когда ее искусство стало опорой жизни.