Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

по боку к кожаной выпуклости на бедре. Чак увидел, что я заметил пистолет, и улыбнулся.

– Жду не дождусь, когда ж построят эту стену от вас, тараканов.

Чувство, испытанное мной в этот момент, было кратким, но я его не забуду никогда. Угроза, которую я всеми потрохами ощутил при виде пистолета, первобытный безрассудный страх, стихийный порыв защититься, несоразмерность сил его и моих в этот момент – все это слилось в такой пожирающий меня огонь, какого я не испытывал никогда. Я хотел убить его, но понимание, насколько я бессилен это сделать, так меня отрезвило, что это до сих пор меня грызет, хотя прошло уже два года.

Отец звал меня по имени, пытаясь привлечь мое внимание. Я наконец увидел его глаза.

– Поедем.

Его напряженный голос был полон тревоги.

Чак что-то еще говорил о стене, но я его уже не слышал. Когда я завел машину, он шагнул вперед. Когда я дал заднюю, его рука легла на оружие. У него за спиной, в стеклянных дверях, стояла кассирша и смотрела, жуя чипсы. Я включил передачу, вылетел на Мэйн-стрит и понесся мимо библиотеки, прочь из города.

6.

В течение первого года Трампа в должности мы с отцом в основном избегали разговоров на тему нашего президента. Я сам об этом не заговаривал, а отец, если и поднимал тему (обычно чтобы пожаловаться, что мы не даем Трампу возможности достичь успеха), то никогда в его словах не было особой убежденности. Когда он упоминал Трампа, я не начинал возражать: еще не скоро я забуду тот раскол, что вызвали у нас выборы 2016 года. Повторять его я не хотел.

Была еще одна причина, почему я молчал: я чувствовал, что его мнение меняется.

В начале мая журнал «Тайм» сообщил, что президент берет себе два шарика мороженого на ужинах в Белом Доме, а гостям подает только по одному. Отец в тот же день прочел, что Трамп уволил директора ФБР Джеймса Коми – маловероятное соседство новостей, которое вызвало краткое и нехарактерно раздраженное замечание отца о его давнем знакомце, ныне лидере свободного мира.

– Отчего он такой мелочный? – спросил отец в этот вечер по телефону.

К середине августа, после факельного шествия белых супрематистов в Шарлоттсвиле – и после того, как через три дня президент отказался осудить его организаторов, – лояльность отца, видимо, покачнулась. Ежедневные каскады оскорблений и вранья, глупая недоброжелательность, неустанные действия, чтобы обратить на себя внимание, – все это перестало забавлять. Ранее отец бывал склонен видеть в этой дисфункции определенный вызов, бойцовскую дерзость. Но сейчас, когда Трамп в Шарлоттсвиле брал под защиту «хороших людей на обеих сторонах», отец не мог скрыть неверия. Через неделю, когда из-за этого скандала слетел Стив Бэннон, отец сказал просто: «Вот это хорошо. Может, сейчас Дональд сможет наконец делом заняться».

Но в сентябре, во время поездки домой на уикенд, когда я смотрел сводку новостей с нарезкой из президентских выступлений этого дня в Алабаме, когда разнузданной орущей толпе он обещал, что построит для этих людей «большую красивую стену»…

Отец, мариновавший стейк на кухне в пределах слышимости, в перерыве на рекламу повернулся ко мне и сказал:

– Хорошо бы он перестал говорить об этой стене. – Я кивнул, но ничего не сказал. Отец продолжал: – Потому что какой в ней смысл? Стена никого не удержит снаружи, под нее просто можно подкопаться. Мы так делали в детстве.

– Ты подкапывался под стены, когда был мальчишкой?

– В деревне. Когда мать запирала нас с сестрами в комнате, пока не начнем ее умолять. Я выкопал дыру, и мы могли уходить и возвращаться. А она так и не узнала…

– Пап, я не думаю, что тут цель – не пустить людей внутрь.

– А в чем же?

– Дать им, на чем зафиксировать внимание. Классический прием повествователя: видимая, ощутимая цель. Вот тогда публика начинает болеть за героя.

– Ощутимая?

– У всех хороших историй – одна и та же форма. Начало устанавливает цель, чем ощутимее, тем лучше. В середине мы смотрим, как идет бой за продвижение к этой цели. Конец – это то, что случается, когда цель достигнута или когда движение к ней потерпело крах. Вот что я постоянно говорю на лекциях: чем дольше середина, тем лучше история. Середина – это когда мы все еще не знаем, чем кончилось. Вот тогда нас больше всего интересует, что происходит. И как можно дольше удерживать внимание публики к погоне за целью без развязки этой погони – вот это и есть мастерство.

– Так что, быть может, стена ему и вовсе не нужна?

– Меня бы это не удивило. Пока стены нет – у него есть противник. Люди, которые мешают ее построить.

– Это как игра, – сказал он.

– Игра?

– Ну, матч какой-нибудь. Больше всего тебя захватывает, когда ты смотришь, еще не зная, кто выиграет.

– В этом вполне может быть смысл.

– Ничего себе шуточка, – сказал он, возвращаясь к своей миске с маринадом.

Но лишь в тот вечер, когда мы вернулись из Воневока, отец наконец признал, что его чувства к Трампу изменились. Он признался, что не узнает человека, с которым был знаком четверть века тому назад. Может быть, давление и критика, которых у любого президента есть весомые причины ожидать, усилили в нем то, что было искаженным, плохо подготовленным и уязвимым. Может быть, правда, что в конечном счете он не был скроен для этой работы, и теперь из-за этого страдает страна. Отец свернул крышку последней бутылке пива, купленной нами в «Квик марте», глотнул, помолчал. Потом наконец вернулся во внешний мир и просто сказал:

– Трамп был большой ошибкой.

* * *

Султана я не видел уже лет пять, если не дольше. С той поры он обрел веру, что сделало его объектом довольно ощутимых насмешек со стороны отца – по крайней мере, так я понимал всегда, когда слышал, как отец говорит с ним по телефону. Разговаривали они так много и так регулярно, что я могу лишь воображать, как утомили Султана эти постоянные шпильки. Видимо, Султан выдавал не меньше, чем получал, но все равно я не понимал, зачем он это терпит.

На следующий день, в субботу, оказавшуюся еще и днем моего рождения, мы с отцом приехали в аэропорт и ждали в ресторанном дворике, пока самолет Султана приземлится. В какой-то момент отец вышел позвонить по телефону – по крайней мере, так он объявил с некоторой официальностью, большей чем обычно или необходимо. Все это разъяснилось, когда через десять минут он вернулся с подарками: свитером с эмблемой «Грин-Бэй Пэкерз» и шоколадным круассаном.

– Еще я хотел тебе книгу купить какую-нибудь, но не мог сообразить, какие тексты ты еще читаешь.

– Свитер отличный, пап.

– У тебя же свитера нет?

– Нет.

– И я знаю, что ты шоколадные круассаны любишь.

– Ну, да, на завтрак.

– Можешь его съесть завтра.

– И еще приятно знать заранее, что будет на завтрак.

Отец пожал плечами.

– Вот он, – сказал он, поглядев на стойку с телевизорами над нами.

– Прилетел его самолет?

– Я имел в виду Дэйва, но да. Похоже, только приземлился. – Ряды голубых экранов показывали прилеты и вылеты, еще на каком-то был Дэвид Леттерман в качестве гостя какой-то дневной передачи в Бэрбанке. – Не знаю я насчет этой бороды. Рад, что твоя мать такого не видела.

– Ага. Я точно уверен, что она не села бы