Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

Зининой квитанцией на шубе висела бирка Тамары Павловны, Ларисиной мамы, на тёмной нитке с тугим двойным узлом. Чернилами на картонке было выведено «Шуба цигейковая — 90 ₽», рядом карандашом «9» и «30», а на обороте «1987». Ирина с выписками уже ушла в архив.

Валентина Петровна дунула в мех, как дуют скорняки, чтобы ворс разошёлся до самой кожи, и поджала губы.

— Цигейка, локти вытерты, — определила она. — Мне над ней сроду ничего не горело. Чего тут Тамара разглядела?

Ей не горело, а я видел над шубой бледную плашку, полустёртую, как у валенок Чусовитина:

Что делает: кто в ней задремлет в автобусе, тот проснётся на своей остановке.

Вторая цена: 9 очков.

Именной курс: 30 очков.

Девять и тридцать — ровно как на бирке. Строку про автобус я Валентине Петровне и прочёл.

— Ты гляди. — Валентина Петровна с уважением тронула вытертый локоть. — Цигейка, а толковее кондуктора. Мне б её в восемьдесят пятом! Я раз со второй смены до самого кольца проспала, а оттуда по морозу пешком.

До выселения оставалось три дня, и читать каждую бирку на весу мне было некогда. Я попросил снять их все, а квитанции оставить на вещах до хозяев. Валентина Петровна распускала узлы скорняжной иглой, Гриша молча подавал вещи со стремянки. Висели бирки не под каждой квитанцией, как мне показалось сгоряча, а только у вещей с плашками.

На бирке Гришиных сапог были «6» и «19», как на их плашке, и после «Океана» гадать стало не о чем: Именной курс Тамара Павловна видела. А по шубе выходило, что видела она и спящие вещи, чьи плашки не горят даже Валентине Петровне. Даты на оборотах стояли разные, на иных бирках по две, с разницей лет в десять, а то и в двадцать. Через годы Тамара Павловна смотрела вещь второй раз и чисел не правила.

Со стопкой картонок я сел на табурет у стола. Две с лишним недели я жил с уверенностью, что Именной курс в этом городе вижу один я. А передо мной лежала опись подвала рукой человека, который видел то же самое, до последней бледной строчки. Я был не первый! Обидно стало ровно на секунду, а потом легко и весело, будто посреди трудной экспертизы из соседней комнаты вышел коллега и сказал: «Я тоже так считаю».

Валентина Петровна взяла бирку шубы и долго не выпускала её из пальцев.

— Я ей раз вещи возила, ещё при Зине, — вспомнила она. — Возьмёт Тамара вещь и держит. Дольше, чем надо, держит и всё по сторонам глядит, будто ей при этой вещи кого-то не хватает. Не найдёт — отдаёт обратно. Везите, говорит, пусть хозяина ждёт.

Про маму Ларисе между делом не говорят: скажу завтра днём, за её прилавком, и положу бирки рядом с той, что у неё в коробке.

Последними Гриша спустил ходики с кукушкой. Гири он придерживал ладонью, чтобы те не бились о домик. На бирке стояло «Ходики с кукушкой — 9 ₽», карандашом «25» и «65», на обороте «1990» и «2011». А ниже, мельче, тем же карандашом было написано одно слово: «упрямый».

— Это кто упрямый, кукушка? — удивилась Валентина Петровна и глянула на номер корешка. — Дерябин Валерьян Фомич, сдал в восемьдесят девятом. Ты ж ему звонил, он сегодня обещался.

Звонил. Разговор вышел короткий. Старик выслушал, сказал «приеду, проверю, не выкинули ли» и положил трубку. Почему он тридцать семь лет за часами не приходил, я решил спросить при встрече.

* * *

Через час ходики висели на гвозде у стола Валентины Петровны. Прежде чем отдавать часы хозяину, я хотел послушать их на ходу, а ходики идут только висящими, на гирях. Гриша двумя ударами вогнал гвоздь в щель между кирпичами, повесил деревянный домик с резными листьями и птицей на крыше, расправил цепочки и подтянул гири-шишки. Маятник он качнул одним пальцем.

Ходики были «Маяк» Сердобского часового завода, конца семидесятых. Такие висели в половине кухонь Уралмаша, между отрывным календарём и радиоточкой. Плашку над ними видели все трое, только последнюю строку — я один:

Предмет: часы-ходики с кукушкой.

Свойства предмета

Что делает: кукушка кукует за минуту до того, как в дверь войдут.

Зарок: того, о ком прокуковала, встретить — не прятаться и не запирать от него дверь.

Вторая цена: 25 очков.

Именной курс: 65 очков.

Плашку я помнил с первого спуска в этот подвал, а механизм видел впервые. Я снял боковую дверцу и посветил внутрь. Латунь колёс потускнела, но зелени на ней не было. Голос кукушке дают мехи, два бумажных мешочка-гармошки. У часов такого возраста они обычно рассыпаются от одного взгляда, как старая промокашка. Эти были мягкие, будто их клеили на прошлой неделе. Минуты три я слушал ход. «Тик» и «так» выходили одинаковые, ни одно не догоняло другое, значит, часы висят ровно. А что анкер — скоба, которая отпускает колесо по одному зубцу, — не стёрт, я видел в открытую дверцу.

— Тикают ровно, — сказал я. — Тридцать семь лет молчали в подвале, а идут, как с завода.

— Идут, и ладно, — согласился Гриша и вытер ладони о фартук.

Стрелки я выставил по телефону, без двух минут шесть. Ровно в шесть минутная дошла до двенадцати, кукушка вышла и прокуковала шесть раз. Бой исправен.

В четыре минуты седьмого дверца над циферблатом распахнулась, кукушка высунулась по пояс и крикнула своё «ку-ку». Крикнула чисто, без хрипа и свиста, и спряталась. Мы трое разом развернулись к дверям: я к двери в коридор, Валентина Петровна к лестнице, а Гриша куда-то посередине, на всякий случай.

Через минуту дверь из коридора распахнулась от пинка, и вошёл Денис с коробкой, из которой торчали тиски. Мастерскую он вывозил после утренних выездов.

— Чё? — Денис встал посреди подвала. — Чё вы на меня уставились? Тиски мои, не ваши. Макс, у меня на лбу что-то?

— Встречаем, — ответил я. — Тебя кукушка накуковала. Проходи.

Денис подозрительно покосился на ходики.

— Ваша кукушка на весь коридор голосила, — сообщил он так, что под сводами отдалось. — У бабки в Тагиле такие висели, тоже куковали, когда вздумается. Бабка кукушку дурой звала, а часы выбросить жалела.

— Наша по делу кукует, — заступился я за кукушку.

Денис поддёрнул коробку и полез по лестнице, ворча, что в этом подвале