Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

— Первые деньги, которые я заработал на «Ладье», — довольно сказал я и убрал их в нагрудный карман, к записной книжке. — Приносите ещё, Станислав Игоревич.

Я достал из-под прилавка бланк акта возврата и снял колпачок с шариковой.

— Делу зеркальце не нужно, вот и покупателя ему не нашлось, — подвёл итог Гладких и вынул его из коробки. — Всё сходится, Максим.

Он повёл пальцем по кромке оправы, по эмали и мельхиору, как проверяют вещь, которую забирают назад. Зеркальце он держал стеклом к прилавку. Что оно показывает человека таким, каким его видят знающие о нём правду, Гладких прочёл на плашке, а в стекло так ни разу и не глянул.

Над его рукой повисло «95».

Полный Именной курс, ни очком меньше. Я ведь ещё днём подумал: поднеси это зеркальце Гладких, он себя не узнает. Весь день я искал зеркальцу человека по книжке, а его человек с полудня сидел у окна в сером пальто. Я нагнулся над актом пониже, чтобы Гладких досталась одна моя макушка, а макушкой я себя ещё ни разу не выдал. Подпись Сизова нашёл я, а заключение подписал сам Гладких. Что он увидит, когда заглянет в стекло, я гадать не стал. Пусть получит зеркальце из моих рук.

Гладких опустил его на прилавок стеклом вниз, расписался в акте за сдатчика и подвинул к себе пустую коробку. Я поставил подпись за магазин и взял зеркальце первым.

— Это ваша вещь, — тихо сказал я и вложил его Гладких в ладонь стеклом вниз, как он сам его держал.

Глава 17

Гладких сжал пальцы, и зеркальце скрылось у него в кулаке. Между костяшками блеснула только эмалевая кромка. Я убрал свой экземпляр акта в папку. Лицо у меня было вечернее, приёмщицкое: устал, хочу домой, ничего интересного.

Уходить Гладких не стал. Он развернул зеркальце стеклом вверх и посмотрел в него прямо у прилавка, под лампой. Смотрел он на секунду дольше, чем смотрят, когда проверяют стекло на царапины. И вдруг его дёрнуло, будто стекло ударило током. Плечо ушло назад, щека дрогнула, воздух он втянул сквозь зубы, и зеркальце чуть не выскользнуло у него из пальцев. Что там было, я со своего места не видел, только его лицо. Глаза он поднял не на Ларису, а на меня. Ради этого он и достал его здесь, а не дома. На лоте бинокля он точно так же искал моё лицо. Сейчас ему надо было понять, жду ли я чего-нибудь от этой секунды.

Ждал я всем нутром: зеркальце показывает, каким тебя видят те, кто знает о тебе правду. Только лицо моё об этом не знало: я снова опустил глаза в папку.

— Станислав Игоревич, — Лариса облокотилась на кассу, — вы сейчас в него смотрели, как я в платёжку за капремонт. Понравились себе?

Промолчи он, и Лариса приняла бы молчание за признание. Я стоял рядом и принял бы тоже. Гладких накрыл стекло ладонью.

— Ничего особенного, Лариса Геннадьевна, — ровно ответил он. — Зеркало как зеркало. Я в нём такой же, как утром в прихожей.

Пока он смотрел на Ларису, я глянул ему под левый лацкан. Строка часов под серым сукном дрогнула. Теперь в ней было «Отстают: 48 минут».

Сорок восемь! Весь день Гладких сидел у окна, говорил свои «принимаю» и «подбираешь вещь к делу», и часы держали сорок семь. А тут минута ушла, и ушла у меня на глазах. Я впервые видел, как Гладких врёт прямо, без всякой полуправды. От удовольствия у меня даже ноги перестали гудеть.

Соврал он не сдуру, а с расчётом. Лариса спросила прямо. Отшутись он или промолчи — она бы сразу поняла, что зеркальце его задело. А признаться в этом значило признать при мне, что моё «это ваша вещь» попало в точку. Вот он и заплатил минутой, лишь бы не сказать этого вслух. Как его дёрнуло, мы с Ларисой видели, только дёрнуться можно и от блика лампы, а сказано было «ничего особенного». Что я читаю строку его часов сквозь сукно, Гладких не знает. Верят ему, пока часы при нём, а сколько минут на них набежало, не видит никто, кроме меня. Уличи я его сейчас, пришлось бы объяснять, откуда мне это известно, а от часов недалеко и до того, что я вижу над чужими ладонями. Такая победа мне даром не нужна. До шестидесяти минут отставания Гладких осталось двенадцать минут вранья. Встанут часы — и верить ему перестанут.

— Значит, у сдатчика претензий нет. — Я закрыл папку.

— Нет, — подтвердил Гладких и сунул зеркальце в карман пальто.

Плоскую коробку он оставил на прилавке и вышел, так и не застегнувшись.

— Коробку забыли! — крикнула Лариса ему в спину. Едва дверь за ним закрылась, она придвинула находку к себе. — Ну и пусть, буду в ней пуговицы держать. «Ничего особенного», а у самого уши красные. Беляев, что ты ему отдал?

— Его вещь, Лар, — ответил я. — По акту.

— По акту, — повторила Лариса и захлопнула тетрадку. — Стул у окна я завтра с хлоркой помою.

Телефон зажужжал, едва я влез в куртку. Голос в трубке, как всегда, был слышен на весь магазин.

— Кирилл из «Ладьи» обзвонил всех арендаторов, — доложила Валентина Петровна. — Собирает нас завтра в десять в коридоре у приёмки. Хорошая, говорит, новость.

— Хорошая? — переспросил я.

— Я, деточка, от него хороших новостей ещё не слыхала, — фыркнула она.

Я пообещал прийти без четверти десять и, не убирая телефона, набрал Ирину Лаптеву. Номера квитанций из подвала были у неё с прошлой недели.

— Завтра в десять «Ладья» собирает мастеров, — объяснил я. — Тянуть до двадцатого нельзя. С выписками когда управитесь?

— Из ваших номеров в журналах нашлись все, кроме трёх, — сообщила Ирина. — Домовые книги по адресам лежат в другом фонде, закажу их с утра. К обеду привезу выписки в подвал на Кировградской.

* * *

Во вторник без пяти десять в коридоре у приёмки пахло гуталином, клеем и мокрыми ботинками. Валентина Петровна выписывает квитанции за этой стойкой дольше, чем Кирилл живёт на свете. Сейчас Кирилл раскладывал на ней бумаги веером. Пальто на нём верблюжье, с белой ладьёй