Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

и касса, и сторож, а с первого ноября ещё и швейцар при двери на Аукцион. На полке в витрине стоял самовар Тамары Павловны, наш привратник. Пока он там стоит, в тёмном стекле вместо отражения проступает коридор: двадцать шагов июльского тепла и лампы без проводов. Сумка с ходиками оттягивала мне плечо.

В приёмной пахло воском и чернилами. У стола Хранительницы Книги, Надежды Аркадьевны, стояла очередь. Открытые торги предстояли в ночь на пятницу, и разбуженные из разных Домов торопились записать лоты. Тётка в мохеровом берете прижимала к груди мясорубку, мужчина в спортивном костюме держал под мышкой баян. Худой парень в пуховике назвал у стола чью-то фамилию, получил кивок и ушёл обратно в коридор, за гостем. Гостей тут записывают раньше, чем они войдут.

Двери в зал стояли открытыми, и в проёме, справа во всю стену, висело чёрное табло с белыми буквами. Цифры на нём я в последний раз разглядывал в начале месяца. Сейчас там значилось:

Ладья (Гладких) — 3 016

Ветров — 2 284

Дом быта (Беляев) — 1 203

В первую ночь у «Ладьи» стояло 2 418 очков, я это число запомнил. За полмесяца она прибавила шестьсот, хотя всё, что она пыталась провести через мои руки, очков ей не принесло. Значит, очки ей несёт собственное хозяйство: скупка на Ильича, фургон, люди по всему городу. До неё нам не хватало тысячи восьмисот с лишним. Мы отставали в два с половиной раза, а она ещё росла. Злость меня взяла хорошая, рабочая, от которой хочется не ругаться, а считать. По сорок очков за приёмник такую разницу не закроешь. Тут нужны вещи покрупнее.

У самого стола, сбоку от очереди, стоял Гриша. Кожаный фартук он так и не снял, и из кармана торчал сложенный пополам акт. Пришёл он, понятно, через шапку Валентины Петровны: это и её дверь в зал, и его.

— … а уходят как? — спрашивал Гриша у Хранительницы.

Меня он заметил сразу и прятаться не стал.

— Я не за спиной спрашиваю, Беляев, — заговорил Гриша раньше, чем я поздоровался. — Брать у них деньги и числиться у вас — не по-людски. Надумаю уходить — уйду честно. Вот и спрашиваю как.

— И ещё скажи, раз пришёл. — Гриша выдернул акт из кармана до половины и затолкал обратно. — Вещь тому, для кого она, и на Кировградской отдать можно, сам сегодня показал: валенки деду, приёмник внуку. На кой тогда зал? «Ладья» Зулину клинику платит. Зал мне что платит? А после тридцатой ночи я где? Мне в декабре платить, Беляев. Не в тридцатую ночь, а в декабре.

Столько слов подряд я от Гриши не слышал ни разу.

Надежда Аркадьевна положила перо на край чернильницы и загнула палец, как на уроке:

— Уходят записью в Книге, Шарипов, до конца двадцать пятой ночи. Свои очки за год уносят с собой. — Она загнула второй палец. — Тридцать ночей Аукцион стоит в городе, потом уходит дальше, в другой. — Она загнула третий. — У кого Молоток, у того свои торги весь год, у всех дверей его Дома. Даже когда Аукцион уйдёт.

Совета Грише я давать не собирался. Жена его, деньги его, и решать тоже ему. Но как обстоят дела у нашего Дома, он имел право услышать от меня.

— Оклада у Дома нет, Гриша, и не будет, — ответил я прямо.

Я повернулся к Надежде Аркадьевне:

— Двадцатого ноября Дом быта выселяют. Шапку Валентины Петровны никто не продавал, дверь цела. Её можно перенести в новое окно?

— Переносят только у моего стола, Беляев, — ответила Хранительница. — Принесёте — посмотрю.

— Найдём шапке окно, а где ей висеть, решит Валентина Петровна, — объяснил я Грише. — Даст Хранительница добро — будешь ходить, как ходил. А возьмёт Дом Молоток, и весь год торги будут у дверей нашего Дома, хоть без здания, хоть без вывески. Вещи с плашками сами пойдут к нашим дверям, по сараям бегать не придётся. А кто захочет продать при людях, хоть «Ладья», понесёт лот к нам и заплатит Дому комиссию, как сдатчик Ларисе. Не оклад на три месяца «по решению работодателя», а свои торги на весь год. Что возьмём, обещать не стану: табло ты видишь не хуже меня, мы третьи. Но и сидеть третьими я не собираюсь. Как будем догонять — сейчас увидишь.

Гриша сунул руку в карман с актом да так её там и оставил.

— Три месяца, — повторил он. — Я подмётку и ту на дольше ставлю.

Подвал новая ступень не спасёт. Его вещи спасают хозяева, каждый своей доверенностью, как сегодня Дерябин, и до пятницы надо успеть обзвонить всех, кого Валентина Петровна найдёт по корешкам. А Молоток решат Большие лоты, вещи со второй ценой от трёхсот очков. Мелочью разрыв на табло не закрыть. Значит, и ступень брать под них.

Я выложил на стол доверенность Дерябина, с печатными буквами и дважды подчёркнутым «Деньги — мне».

— Надежда Аркадьевна, у меня два вопроса, — начал я. — Кто выводит на Большие торги большую вещь человека, который плашек не видит? И чем тот, кто выводит, за неё отвечает?

Хранительница ответила сразу:

— Малую вещь того, кто плашек не видит, поверенный продаст и так: частной сделкой у моего стола, как вы с готовальней, или с пола. А вести чужой лот с кафедры, как ведущий, — и малый, и Большой — может только тот, у кого есть ступень «Вести чужой лот». Большую же без неё не выведет никто: хозяева, которые плашек не видят, продают такие вещи Домам, а Дома заявляют их своими. — Она постучала пером по горлышку чернильницы. — Ведущий отвечает за свой лист ступенью. За каждое слово, при всём зале. Солжёте в листе — «Вести чужой лот» сгорит.

— А если вещь подведёт? — уточнил я. — Цепь на торгах соскочит?

— Лот снимут, сделку отменят, краснеть будете при всех, — сухо перечислила Надежда Аркадьевна. — Ступень горит за ложь, Беляев. За цепь — только щёки.

Тётка в мохеровом берете прыснула и спрятала лицо за мясорубку.

Цену ступени мне назвали до подписи, как я люблю. Большую вещь простого человека с Уралмаша до сих пор мог купить любой Дом, за сколько сторгуется, и записать на себя. С этой ступенью хозяин сможет продать её сам, через меня, при всём зале, по